Хозяйка трактира «Старый Ям» - Вивьен Ламур

— Тельные, — сказала я, ставя тарелки. — Отведайте, Иван Петрович. Григорий Васильевич, для вас старалась.

Чиновник сперва важно кивнул, взял вилку — видно, готовился к обычной постоялой еде, к ухе да каше — отломил кусочек котлеты, макнул в соус, отправил в рот. И замер.

Жевал медленно, с закрытыми глазами. Потом открыл, посмотрел на меня так, будто я ему не котлету подала, а золотой слиток презентовала.

— Сударыня, — сказал он с чувством, — где вы такому научились? Я в губернских ресторациях бывал, у француза-повара обедал, но такого… Это не еда, это поэзия!

Он снова посмотрел на тарелку, словно не веря своим глазам, и покачал головой:

— И скажу теперь в городе: в «Старом Яму» такие тельные подают, что никаким французам не снилось. Обязательно расскажу сослуживцам. Пусть знают, где кормить по-настоящему умеют.

Черкасов ел молча. Но когда поймал мой взгляд, чуть заметно кивнул. В глазах его — тех самых, глубоких, темных — мелькнуло что-то, отчего у меня внутри потеплело. Удивление. Уважение. И… тепло? Или показалось?

Семен, набивая рот расстегаем, громогласно вещал на всю трапезную:

— На «Старом Яму» теперь не просто щи, а и уха с лимоном, и котлеты рыбные, каких нигде нет! И пирожки эти, с дырочкой! Иван Петрович, вы подтвердите!

— Подтвержу, — важно кивнул чиновник. — Непременно подтвержу.

Я оглянулась на дверь кухни. Там стояла Ульяна Потаповна, вытирала руки о фартук и украдкой улыбалась. Поймав мой взгляд, тут же отвернулась, делая вид, что занята кастрюлями. Но улыбку спрятать не успела.

Вечер спустился тихий, теплый. Солнце садилось за лесом, заливая двор розовым светом. Гости разъехались. Чиновник укатил довольный, обещая вернуться и привести сослуживцев. Семен уехал, полный новостей и расстегаев с собой прихватив.

Мы с Ульяной пересчитывали выручку на кухне. Медяки, серебро. Сегодня было много. Ульяна довольно кряхтела, перебирая монеты.

— Ну, Мария Петровна, удивили, — сказала она, качая головой. — И лимон этот… кто б мог подумать. Мужики-то ваши сначала нос воротили, а потом добавки просили. Завтра опять готовить?

— Обязательно, — кивнула я. — Теперь у нас это будет… ну, скажем, «фирменное блюдо от Марии Петровны». С лимоном.

— Фирменное, — повторила она, пробуя слово на вкус. — Хитро. А давай, может, еще чего придумаем?

Я улыбнулась. Ну вот, кажется, Ульяна Потаповна окончательно перешла на мою сторону.

Вышла на крыльцо, села на ступеньку. Тишина. Звезды уже зажигались на небе, пахло сиренью и нагретой за день землей. Рядом бесшумно пристроились Алеша с Танюшкой, прижались плечами. Молчали, только смотрели на звезды.

Из-за угла конюшни появился Федька. Вид у него был взволнованный, даже испуганный, но глаза горели. Оглянулся, подошел ближе.

— Мария Петровна… — шепнул он. — Григорий Васильевич еще не ушли?

Я насторожилась.

— Нет, в доме. А что?

Федька переступил с ноги на ногу, покосился на детей. Я поняла: при них говорить не хочет.

— Танюша, Алеша, идите в дом, — сказала тихо. — Я скоро приду.

Алеша замялся, хотел что-то сказать, но Танюшка потянула его за рукав, и они ушли, то и дело оглядываясь.

Федька подождал, пока за ними закроется дверь, присел рядом на корточки и открыл рот…

Глава 14 Полководец и его находка

Глава 14 Полководец и его находка

Черкасов уезжал снова, верхом на Орлике, с тем самым кожаным портфелем, притороченным к седлу. Федька держал стремя, подавал повод, а сам косился на меня, будто ждал чего-то.

Я стояла на крыльце, придерживая сбившийся платок. Утро выдалось ясное, росистое, петухи уже откричали свое, и двор потихоньку наполнялся обычной деловой суетой.

Черкасов задержался в седле, обернулся, понизил голос:

— Мария Петровна, меня до вечера не будет. Вы тут смотрите в оба. Федор пусть во дворе прислушивается, к возницам присматривается. А вы в трапезной: кто чего болтает. Люди едут отовсюду, всякое говорят. Мало ли, услышите что про завод или про Рогожина… К вечеру вернусь, все расскажете.

Я кивнула:

— Сама знаю, Григорий Васильевич. У меня уши везде. С Богом.

Он тронул поводья, и Орлик послушно вынес его за ворота. Пыль еще долго висела над дорогой, пока не осела. А я смотрела вслед и думала о вчерашнем вечере…

Федька тогда, после того как дети ушли, присел на корточки и зашептал, почти касаясь губами моего уха: «Я сегодня одного возницу приметил. С обозом он приехал, что с завода шел. Только когда обоз дальше потянулся, этот не уехал. Остался. Лошадь в тени держал, будто кого-то ждал. А потом человек от Рогожина подошел. Я его сразу узнал, он прошлый раз с приказчиком приезжал. Шептались о чем-то, а потом возница ему узелок передал. Небольшой такой, но тяжелый, видно было, как рука у него оттянулась. Я… я запомнил, в какую сторону они пошли. В лес, к старой тропе…»

Я тогда сразу к Черкасову пошла. Тот выслушал, кивнул, сказал только: «Молодец Федор. Пусть дальше смотрит». И ушел к себе. Долго еще свеча горела в его комнате.

А нынче утром он снова собрался в город.

Я вздохнула, поправила платок и обернулась на двор. У сарая, возясь с упряжью, стоял Иван: хмурился на солнце, щурился, но дело делал споро. Самое время было с ним поговорить.

Я подошла, встала рядом.

— Иван, собирайся в город. Дело есть.

Он поднял на меня глаза, удивленно:

— Зачем? Мука есть, крупа есть…

Я достала из кармана несколько ассигнаций: тех самых, из ледника. Иван глянул, и глаза у него стали круглыми.

— Мария Петровна… — зашептал он, озираясь по сторонам, — откель?

— Михаил припрятал, — ответила твердо. — На черный день. Он у нас, Иван, умный был. Дальше слушай: поедешь в город, купишь краски зеленой, как лес весной, и белой для наличников. Досок возьми сухих, крыльцо подновить. И гвоздей. Если деньги останутся, купи крепкой ткани на новые занавески в горницах. Груня сошьет.

Иван мялся, переминался с ноги на ногу:

— А может, не тратить? Вдруг Рогожин заберет? Все его будет…

Я сказала жестко, как отрезала:

— Если мы будем сидеть и ждать, он точно заберет. А если двор будет сиять, к нам поедут люди. А люди — это деньги. Мы с тобой не отдадим «Старый Ям», слышишь? Красим, Иван.

Он молчал долго,