Хозяйка трактира «Старый Ям» - Вивьен Ламур

— Мария Петровна! — выдохнул, увидев меня. — Я там, в коморке… слышал выстрел… думал, все, конец…

— Жив? Цел? — спросила коротко.

— Цел, — закивал он. — А что там?

— Орлика в конюшню отведи, накорми, насухо вытри. И сам спать. Утром поговорим.

Федька кивнул и пулей вылетел во двор. Хорошо, что живой.

Только я собралась зайти в трапезную, топот со двора. Иван.

Влетел в дом, глаза дикие, злые, в руке нож, тем самым, что для рыбы. Увидел меня, выдохнул шумно:

— Жива?

— Жива, — кивнула я. — И дети живы, и все. Черкасов… гость наш… разогнал их.

Иван молча обвел взглядом меня, потом лестницу на второй этаж, где дети, потом трапезную: там, за столом, сидел Черкасов.

Кивнул коротко, по-своему:

— Пойду, проверю.

— Иван, — остановила я его. — Там Федька уже в конюшне. Все в порядке.

Он снова кивнул, но я видела: не успокоился. Вышел во двор, обошел дом, заглянул в конюшню. Вернулся через минуту.

— Пойду за рыбой. Там, в кустах, бросил, когда выстрел услышал.

Груня, которая уже спустилась и стояла в проеме, всплеснула руками:

— Куда ты, Иван? Там эти… шастают! Убьют!

Иван только рукой махнул: дескать, не каркай. Нож за пояс сунул и в дверь.

— Пусть только посмеют.

Груня всплеснула руками, но промолчала. Бесполезно.

Я зашла в трапезную. Черкасов сидел на лавке, скинув сюртук. Перед ним на столе кружка с водой. Сам, видать, налил. Усталый вид: под глазами тени, плечи опущены, в лице ни кровинки. День у него, видать, тоже выдался тот еще.

Из кухни вышла Ульяна Потаповна. Уже в фартуке поверх рубахи, на плечи шаль накинула. Видно, отходит потихоньку. Несет горшочек с жульеном и лепешки, что с обеда остались. Поставила перед Черкасовым.

— Григорий Васильевич, отужинайте. Холодное, правда, но сытно. А завтра с утра свежего сготовлю.

Черкасов посмотрел на еду. Кивнул:

— Спасибо, Ульяна Потаповна. Холодное не беда. В моем деле к разному привыкаешь.

Он попробовал жульен. Поднял брови, удивился.

— А ведь и правда вкусно. Вы, Мария Петровна, не шутили про барские блюда.

Я усмехнулась, невесело, криво.

— Барские не барские, а поднять трактир с колен надобно. Только вот Рогожин не даст.

Черкасов отложил ложку. Посмотрел на меня внимательно, проницательно так, что мурашки по коже.

— Не даст?

— Ему невыгодно, чтобы мы на ноги встали, — сказала я устало, чувствуя, как силы уходят, как свинцом наливаются руки и ноги. — Ему нужно, чтобы мы сдохли. Чтобы двор за бесценок забрать.

Он молчал, изучал меня. Потом кивнул на лавку напротив.

— Садитесь, Мария Петровна. Рассказывайте.

Глава 12 Разговор в ночи

Глава 12 Разговор в ночи

Я опустилась на лавку напротив Черкасова и почувствовала, как силы разом оставили меня. Свинцовая усталость навалилась на плечи, руки безвольно упали на колени. Только сейчас, в относительной тишине трапезной, до меня дошло: я только что стояла с ножом у двери, готовая защищать детей.

— Рассказывайте, Мария Петровна, — сказал Черкасов негромко. Не приказал, не потребовал. Скорее, пригласил.

Я сцепила пальцы в замок, чтобы не дрожали, и начала.

Говорила коротко, сухо, как когда-то на планерках у себя в бухгалтерии, когда докладывала директору о недостачах. Вексель, что Михаил подписал у Рогожина. Проценты, которые росли как на дрожжах. Смерть мужа. Угрозы. Месяц, что нам отпущен.

Черкасов слушал молча. Не перебивал. Только смотрел внимательно, цепко, будто каждое мое слово на вес золота взвешивал. Иногда задавал вопросы: короткие, точные, как выстрелы.

— Вексель у вас? Показать можете?

— Есть, — кивнула я. — Вексель и доверенность, что Михаил подписывал. В сундуке, наверху.

Он задумался. В его глазах зажегся тот самый огонь, холодный и расчетливый, от которого у меня мурашки по коже побежали.

И тут меня будто током ударило.

Я смотрела на его руки, спокойно лежащие на столе, и в голове само собой складывалось в одну картину.

При первой встрече он сказал: «по судебной части». Я тогда со страху и не вслушалась толком, только сердце упало: думала, Рогожин прислал. А сегодня… Сегодня я слышала, как он крикнул тем мужикам: «Отошли от двери». Голос властный, резанул как ножом. И они подчинились. А потом выстрел.

Простые писари в судах с револьверами не разгуливают. И в чужие разборки не лезут. Только те, кто привык допрашивать и приказывать.

Я подняла глаза и встретила его взгляд. Темный, пронизывающий, от которого не скрыться.

— Вы следователь, — сказала я, констатируя. Как тогда поняла, что вексель — кабала. Просто сложила одно с другим и получила итог. — Судебный следователь. Не какой-нибудь столоначальник.

Черкасов чуть приподнял бровь.

— С чего вы взяли?

Я криво усмехнулась.

— А то сами не знаете. Писарям револьверов не выдают. И в чужую драку они не лезут. Только следователи так вопросы задают: как на допросе.

Последние слова вырвались сами. Как на допросе. Совсем как мой Дима, когда я помогала ему раскладывать по полочкам запутанные дела. Те же короткие, точные. Та же манера слушать, не перебивая, и ждать, когда собеседник сам себя выдаст.

Черкасов молчал. Секунду. Две.

— Верно, — сказал он наконец тихо. — Судебный следователь. По особым поручениям.

Я не стала спрашивать, что значит «по особым». И так понятно: не простые дела. Не кражи и не драки. Что-то посерьезнее. Может, как раз про таких, как Рогожин.

— И что же вы здесь ищете, Григорий Васильевич? — спросила я прямо. — В нашем захолустье? Небось, не грибами интересуетесь и не щами нашими, как бы ни нахваливали.

Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.

— А вы, Мария Петровна, не так просты, как хотите казаться, — сказал он. — Вдова, хозяйка постоялого двора, а мыслите как… — он запнулся, подбирая слово.

— Как кто? — усмехнулась я. — Как баба с ножом у двери?

— Как человек, который умеет слушать и делать выводы, — закончил он.

Я отвела взгляд. Слишком близко. Слишком опасно. Еще немного и он начнет задавать вопросы, на которые у меня нет ответов. Или есть, но такие, что меня в сумасшедший дом отправят.

— Вексель покажете? — спросил он, возвращаясь к делу.

Я кивнула, поднялась. Ноги слушались плохо, но я заставила себя пойти к лестнице. Поднялась в