Хозяйка трактира «Старый Ям» - Вивьен Ламур

Вспышка озарила двор, выхватила из темноты лица: перекошенные, мгновенно побелевшие, с выпученными глазами. Где-то в конюшне испуганно заржала лошадь, забила копытом. Из дома донесся приглушенный всхлип: детский, тонкий, как нитка.

Пауза. Три удара пульса.

— Следующий — без предупреждения.

Мужики не герои. Работать за страх — это одно, под пулю лезть — совсем другое.

Коренастый попятился, споткнулся о собственные ноги, выругался длинно и грязно. Остальные и вовсе бросились врассыпную, ломая кусты, роняя фонарь: стекло звякнуло, огонь погас.

Через минуту двор опустел. Только топот удалялся в сторону тракта, да ветки еще долго трещали в темноте.

Я опустил револьвер. Убрал в кобуру, под сюртук. Прислушался.

В доме тихо. Слишком тихо. Ни плача, ни голосов. Но я знал: там, за дверью, кто-то есть. Замер, прижался к косяку, боясь дышать. Ждал.

Я поднялся на крыльцо. Стукнул костяшками: три раза, коротко, четко.

Пауза.

— Мария Петровна. Это Черкасов. Открывайте.

С той стороны долго не отвечали. Скрипнула половица. Тяжелый дубовый засов со стоном вышел из петель.

Дверь приоткрылась на ширину ладони.

В щели — ее лицо. Лучины изнутри едва хватало, чтобы разглядеть черты, но этого довольно. Глаза огромные, темные, в них все еще плескался ужас, живой, липкий, не успевший отхлынуть. Губы плотно сжаты.

В руке — нож. Широкое лезвие, деревянная рукоять, отполированная до блеска тысячами прикосновений. Тускло блеснул в свете лучины, что горела где-то у нее за спиной.

Она смотрела на меня.

Секунда. Две.

Взгляд скользнул по лицу, задержался на секунду и ушел куда-то в сторону, в темноту за моим плечом. Она вслушивалась. В тишину. В то, что только что стихло.

Она молчала. Не благодарила. Не плакала. Не кидалась на шею с рыданиями, как героиня какого-нибудь чувствительного романа.

Просто смотрела и видела. Все.

Я не сказал ни слова. Она не спросила.

Потом медленно, очень медленно опустила нож.

— Заходите, — сказала тихо. Голос сел, осип, но в нем не было дрожи. Только усталость. — Заходите, Григорий Васильевич.

Дверь открылась шире.

Я шагнул через порог.

Глава 11 Тишина после выстрела

Глава 11 Тишина после выстрела

Я стояла, прижимая к себе Алешу, и слушала, как за дверью переговариваются чужие голоса. Костяшки пальцев, сжимающих нож, затекли и болели, но я не могла разжать руку: будто свело судорогой.

И тут — удар в дверь.

Тяжелый, глухой, всем телом. Дубовые доски вздрогнули, засов жалобно звякнул в петлях.

Я вздрогнула всем телом, вжалась спиной в стену, прижимая Алешу к себе. Дверь крепкая, Михаил ставил на совесть, не один десяток лет простоит. Но от этого глухого, тяжелого стука, от мысли, что там, за ней, чужие, злые мужики, которые могут… которым плевать на вдову и детей… от этой мысли кровь стыла в жилах.

Еще удар. И еще.

И вдруг — другой голос. Властный, резкий:

— Отошли от двери.

Я вздрогнула. Кто это? Иван? Нет, не похоже на него. Черкасов? Голос вроде его, но от волнения, от грохота собственного сердца в ушах не разобрать.

Алеша ткнулся носом мне в бок, мелко задрожал. Но молчал. Герой мой маленький.

На лестнице скрипнула ступенька.

Я обернулась. Танюшка стояла на середине лестницы в длинной ночной рубашке, босиком, глаза испуганные, кулачком трет глаз. Только что проснулась, спустилась на голоса.

Из коридора выскочила Груня в одной ночной рубахе, волосы растрепаны, босая. Замерла, рот раскрыла, вот-вот закричит.

Я замахала на них свободной рукой: тихо, мол, уйдите, прячьтесь!

Груня метнулась к Танюшке, схватила ее в охапку. Танюшка уже губу трясла, сейчас расплачется, но Груня зажала ей рот ладонью и шмыг в комнаты, только пятки мелькнули.

И тут грохнуло.

Выстрел.

Оглушительный, рвущий тишину, от которого, кажется, стены заходили ходуном. Я невольно пригнулась, вжала голову в плечи, Алешу прикрыла собой. Из комнат донесся отчаянный, захлебывающийся Танюшкин плач.

В проеме кухни показалось белое пятно. Ульяна Потаповна. Стоит как привидение в ночной сорочке, тоже босая, волосы из-под платка выбились, и мелко-мелко крестится, губы шепчут молитву.

Тишина после выстрела навалилась звенящая, тяжелая, уши заложило так, что я слышала только собственное дыхание.

Шаги по крыльцу. Тяжелые, уверенные.

Стук. Короткий, четкий. Костяшками. Три раза.

Голос:

— Мария Петровна. Это Черкасов. Открывайте.

Я не сразу опустила нож. Сначала просто стояла, смотрела на дверь, будто сквозь нее могла разглядеть: точно ли он, не обман ли?

Алеша дернул меня за рукав:

— Мама, это тот дядя, постоялец. Открой.

Руки слушались плохо. Засов тяжелый, дубовый, и теперь сдвинуть обратно — целое дело. Навалилась плечом, с глухим скрежетом он вышел из петель.

Дверь приоткрыла на ширину ладони. На всякий случай.

А там — он. Черкасов. Усталый, осунувшийся даже при лунном свете, но собранный. Темный силуэт на фоне звездного неба. Сюртук нараспашку, ворот рубахи расстегнут.

Он посмотрел на меня. Потом перевел взгляд на нож в моей руке.

Сказал тихо, устало:

— Все. Ушли. Не посмеют сегодня вернуться.

Я молчала. Секунда. Две.

Потом опустила нож. Медленно, очень медленно. Пальцы будто свело, не разжимались. Опустила и прислонила к стене у входа.

Открыла дверь шире. Кивнула: «Заходите».

Черкасов переступил порог. Сразу окинул взглядом все: Алешу, что жался ко мне, Ульяну Потаповну в проеме кухни. Та все еще крестилась, мелко и часто, и губы шептали без остановки.

Я положила руку Алеше на плечо.

— Пойдем, сынок. Надо Танюшу уложить.

Черкасову кивнула:

— Я сейчас. Детей уложу и спущусь. Вы уж… гляньте, как там Федька, в конюшне. Мальчонка один, напугался небось до смерти.

Он кивнул коротко, понимающе:

— Гляну.

Мы с Алешей поднялись наверх. Танюшка уже в кровати, Груня сидит рядом, гладит по голове, шепчет что-то успокаивающее. Причитает тихонько, утирает мокрые щеки подолом рубахи.

Танюшка, увидев меня, зашлась в новом плаче, потянула ручонки:

— Мама, мама, страшно…

Я прилегла рядом, обняла, прижала к себе, целуя в мокрую, соленую щечку.

— Все хорошо, доченька. Злые дяди ушли. Мама здесь. Никто вас не тронет.

Груня всхлипнула, закивала, вытирая глаза.

Алеша стоял у кровати, смотрел серьезно, по-взрослому. Спросил тихо:

— Мама, а тот дядя, он… он стрелял?

— Он нас защитил, — ответила я. — Спи, мой хороший. Завтра поговорим.

Поцеловала обоих. Алеша лег, но глаз не закрывал, смотрел на меня. Я зажгла лампу, что стояла на комоде, чтобы им не страшно было, и вышла.

Спускаясь по лестнице, услышала возню у двери. Федька собственной персоной. Живой, невредимый, но