Хозяйка трактира «Старый Ям» - Вивьен Ламур

Вечер спустился тихий, теплый. Смеркалось. Черкасов еще не вернулся. Иван задержался на реке. Алеша сбегал к нему, отнес ужин, вернулся с сообщением: «Дядя говорит, рыба хорошо клюет, большой улов будет. К ночи только вернется».

Двор затих. Гости разъехались. Я уложила Танюшку спать. Груня и Ульяна ушли к себе. Федька, изможденный, но с непривычной гордостью в глазах, удалился в свою каморку над конюшней. На кухне остался только Алеша, который клевал носом за столом, но не хотел уходить, пока мама не пойдет.

Я вышла на крыльцо, смотрела на темнеющий лес, слушала, как с тракта доносятся редкие звуки: скрип телеги, окрик погонщика. Черкасов все не возвращался, Иван задерживался на реке.

И вдруг… почудилось.

Не с тракта. Со стороны леса. Голоса. Негромкие, приглушенные. Мужские. И смех такой недобрый, хищный.

Сердце замерло, потом заколотилось с такой силой, что в ушах загудело. Память Марии метнулась вперед, подсовывая обрывок угрозы Рогожина: «Я людей своих кругом расставлю, Машка. Приглядывать будут. Жди».

А двор пуст. Черкасов в городе. Иван на реке. Федька спит, да и что с него взять, молод еще. Я одна. С детьми. Да неповоротливая кухарка с Груней.

Я вскочила, впилась пальцами в косяк двери. В темноте между деревьями что-то шевельнулось. Мелькнул огонек: то ли светляк, то ли кончик зажженной трубки.

«Что делать? — пронеслось в голове панически. — Запереть дом? Поднять всех?»

Но если это просто бродяги? Если я подниму панику зря?

Я сделала шаг назад. Голоса приблизились. Теперь я различала слова:

— А баба-то что? Сопротивляться будет?

— Куда ей… Одна, с ребятней…

Холодный пот выступил на спине. Это они. Рогожинские.

Я отшатнулась в темные сени, прижалась спиной к холодной стене. Страх, дикий, животный, гудел в ушах. Но сквозь него пробивался тонкий, холодный голос Евгении:

«Не сейчас. Не дай страху себя сожрать. Думай. Действуй.»

Куда бежать? Кто поможет? Иван далеко. Черкасов… неизвестно где. Федька… не воин.

Руки сами, без команды, нашарили тяжелый брус засова. Дернули. Он со стоном лег в кованые петли.

Голоса затихли, будто люди остановились, прислушиваясь. Потом послышался шелест шагов по сухой траве. Они обходили дом. Осматривали. Вынюхивали.

Я медленно, бесшумно привалилась к стене, прижала ладонь ко рту, чтобы не вырвался стон. Из темноты кухни на меня смотрели широкие, испуганные глаза Алеши. Он все слышал.

— Мама… мне страшно, — прошептал он.

Я шагнула к нему. Один шаг. Второй.

— Тихо, родной, тихо, — шепнула одними губами, прижимая его голову к себе. — Я здесь. Я никуда не уйду.

Рука сама метнулась к столу, нашарила тяжелое, привычное. Нож для резки хлеба — широкое лезвие, деревянная рукоять, отполированная ладонями до темного блеска.

Я заслонила собой Алешу, сжала рукоять так, что костяшки побелели. И стала ждать…

Глава 10 Выстрел в ночи

Глава 10 Выстрел в ночи

Я возвращался в «Старый Ям» не трактом, а лесом, окраиной, вдоль самого болотца, где даже днем мало кто ездит, а к вечеру и вовсе ни души.

Орлик ступал мягко, земля глушила копыта. Хороший конь, умный. Уже чувствовал дом. Вел сам. В стойло. К теплу и овсу.

День выдался долгий. С утра в городе облазил все присутственные места, встретил нужных людей. К полудню, когда разговоры закончились, подтверждения легли в память, я решил не возвращаться сразу, а проехать дальше, к заводу: оглядеться, пока светло. Не прогадал.

На выезде из леса, у края болотца, я придержал коня.

Ночь выдалась лунная, без туч, видно далеко. В ее холодном, размытом свете заводские постройки чернели на той стороне четко, как на ладони.

Три подводы, груженные под брезент, вытянулись из ворот и неторопливо, без факелов, поползли в объезд, в сторону губернского тракта. Не к городу. В объезд. Темнота — лучший союзник для тех, кому есть, что скрывать. Но луна им сегодня не помощница.

Я не полез проверять. Офицерская привычка: глаза видят, уши слышат, а руки тянутся к оружию только когда припрет. Пока не приперло. Просто запомнил: три подводы, брезент, направление, время. И тронул поводья.

Впереди, в сгустившихся сумерках, угадывался «Старый Ям». На въезде, на покосившейся перекладине, тускло горел фонарь: хозяйский, для путников, чтобы не проехали мимо в темноте. Двор притих. В окнах, за закрытыми ставнями, теплился слабый свет, там еще не спали.

Конь сам свернул в знакомую колею, к конюшне, к своему стойлу.

И вдруг прянул ушами, всхрапнул тихо, тревожно.

Я осадил. Прислушался.

Голоса. Мужские. Не на тракте, у самого дома.

Я спешился, привязал повод к молодой березке у края конюшни. Шаг, еще шаг.

Офицерская выучка не ржавеет. Двадцать лет прошло, а тело помнит: как ступать бесшумно, как дышать реже, как сливаться с темнотой.

Я замер, вглядываясь в сторону дома. Сначала просто угадывал движение: там, где чернота ночи сгущалась еще больше. Потом глаза привыкли, и я насчитал их.

Трое. Нет, четверо. Один с фонарем: тусклый огонек, прикрытый ладонью, чтоб не бил далеко.

Они обходили дом. Приценивались. Голоса обрывками, вполголоса:

— … хозяйку попугать… Рогожин велел, чтоб не рыпалась…

— … да тут мужик один, сказывали, на реке…

— … один и есть. Остальные — бабы да дети.

Бабы да дети

Я слушал. Ни один мускул не дрогнул. Пальцы сами, без команды, легли на рукоять под сюртуком: там, где поясная кобура сидит плотно, привычно.

Коренастый поднялся на крыльцо. Я не видел лица, только темную фигуру, плотную, приземистую. Толкнул дверь. Заперто. Ударил плечом. Глухой, тяжелый стук.

Я шагнул вперед.

Не крадучись, не торопясь. Просто вышел из темноты и встал. Фонарь, который один из них держал в руке, выхватил меня из ночи не сразу, но когда свет скользнул по фигуре, они все разом обернулись.

— Отошли от двери, — приказал я негромко.

— Ты кто? — коренастый сплюнул под ноги, набычился.

— Неважно. Я сказал, отошли.

Он шагнул ко мне. В руке блеснуло: то ли нож, то ли кастет, в темноте не разобрать. Оскалился:

— Ты откель взялся?

Пальцы сомкнулись на револьвере: казенном, офицерском. Семизарядный «наган», еще с армейской службы остался. При переходе в суд разрешили оставить. Надежная вещь.

Я поднял оружие. Не целился: ствол смотрел в землю, в сухую пыль у крыльца.

— Предупреждаю один раз.

Он усмехнулся. Сделал еще шаг.

Я выстрелил в воздух.

Грохот рванул тишину, как полотно.