Лариса Рейснер. Превратности любви богини революции - Александр Борисович Широкорад

Для издания журнала Рейснеры заложили всё, что могли, в ломбарде на Большом проспекте. Даже «три знаменитые серебряные ложки, они же фамильное серебро», как иронизировала Лариса.

В своем романе «Рудин» Лариса много страниц уделила дому Святловского (Пятая линия, дом 2), его коллекции наполеонов, его встрече с Екатериной Александровной Рейснер:

«Нынче утром он ей позвонил по телефону, как всегда в свои критические, самоубийственные дни.

— Кити, голубушка, сегодня за моей душой придет чёрт с портфелем. Что ему ответить?

— Что он умница, но всё-таки опоздал: надо было это сделать лет десять назад, пока вы не совсем оподлели. А что? Опять каетесь, Володя? Ох, не люблю оттепели у грешников. — Приезжайте ко мне, я такой бедный сегодня — очень хочу вас повидать. — Не поеду.

— Ну тогда я сейчас повешусь на парадной люстре.

— Вешайтесь.

— А гусь с яблоками для вас зажаренный?

— Пошлите его вашему князю, пусть видит, какой вы благородный. Забрали у него миллион, а гуся возвратили.

— Так в три часа?

— Ну хорошо. Но смотрите, я ругаться буду…

Наконец, особенно долго прячась за деревьями, не различимый из-за судорожной дрожи ресниц, назвал себя 12 номер трамвая, приблизился, осторожно, подождал, пока не спрыгнула на мерзлые камни Екатерина Александровна…

— Поговорим о делах. Правда ли, что вы собираетесь издавать журнал, не то “Марат”, не то “Робеспьер”, — нечто вызывающее? Не надо. Во-первых, вас надуют и вы прогорите на втором номере; во-вторых, укусите всех, кого можно, и наживете новых врагов. В третьих, не время… И революции не будет!

— Дурак! Я чувствую, знаю. Невозможно нарывать без конца.

Она встала, и в сумерках Владимир Владимирович едва разглядел улыбку, но какую улыбку! На тонких губах появилась дрожь, покрытая лёгкой пеной. Белки широко открыты и на их влажной эмали холодеет последний свет, как в окнах тех сумрачных и прекрасных дворцов, которые смотрят на Неву с невыразимым предчувствием горя. Лоб в тысяче складок, желтый и сухой, в морщинах, вырытых мыслью… Над жестокой плитой лба — две плавные дуги, две надежды, два крыла для мечты. Они созданы, чтобы осенять взгляд в бесконечность, в будущее, в невозможное.

Святловский испугался: перед ним стояла Нике, богиня победы… рука отломана, крылья тяжёлые от долголетней могилы, и все-таки она летит, напряжённая, как тетива, она в чистом небе, озаренная золотым солнцем, обещает победу одним, другим — гибель и роковое унижение. Вл. Вл. почувствовал холод и свою любовь, которая шевельнулась, как ребенок, озябший во сне».

Через пятьдесят лет публицист, философ Григорий Померанц сострит: «Дьявол рождается из пены на губах ангела, борющегося за святое дело». А Лариса эту пену разглядела в природе борца, на губах у Кити. Но вернёмся к её роману.

«— Милый Володя, будем откровенны. Для того, чтобы вы спокойно могли жить, Большой Зелениной и нашему пятому этажу надо бы провалиться куда-нибудь. Наши боги не могут разделиться — или ваш, или наш. Станете министром, мы будем писать о вас в нашем сумасшедшем журнале, мы вас отхлещем насмерть.

Они стояли друг перед другом, как люди, готовые стать врагами. Она — тонкая и чёрная, он — приземистый, с короткой шеей, полной сил, с волосами, приподнятыми волнением, как у хищников.

— Я вас любил всегда, люблю теперь, когда наша старая дружба должна расколоться.

— И я вас тоже.

Они обняли друг друга. Наполеоны бесстрастно смотрели в темноту мимо двух теней, так крепко, так горестно друг друга державших. Это продолжалось столько времени, сколько нужно огню, чтобы упасть на вытянутую, обнаженную, вечно молодую вершину; и ветвям, листьям, всем волокнам, чтобы ощутить этот огонь, текущий мучительной струей сверху вниз вдоль могучего ствола, и, наконец, в земле, глубоко под дрожащими корнями».

В мае 1916 г. журнал навеки прекратил своё существование. А Ларису впереди ждал роман с Николаем Гумилёвым и революция.

Глава 7

Революцией мобилизованная

Чем занималась Лариса Рейснер в ночь на 25 октября 1917 г., доподлинно неизвестно. Тем не менее уже в конце 1917 г. по Петрограду поползли слухи, что она переоделась в мужскую одежду, прибыла на крейсер «Аврора» и лично отдала приказ стрелять из носовой 152/45-мм пушки Канэ.

Возможно, кто-то «слышал звон». Дело в том, что 25 октября к крейсеру заявилась товарищ министра просвещения и член ЦК кадетской партии графиня Софья Панина. Она собиралась «усовестить» моряков. Однако её и близко не подпустили к борту «Авроры».

Позже Лариса писала об Октябрьской революции: «Ночи после переворота — длинные, ледяные, неосвещённые ночи. На пустынных улицах — ни души. С Невы хлещет ветер, за решёткой Летнего сада оголённые деревья гнутся и замахиваются друг на друга, как бичи. Отражённый пожар, несколько выстрелов и опять ночь. В её великой и таинственной тени родилась Советская Республика».

Уже в день штурма Зимнего Центральный и Петроградский комитеты партии большевиков сочли необходимым назначить комиссаров, которые должны были возглавить работу по защите музеев и художественных коллекций. Ими стали большевики Г. Ятманов — «комиссар военно-революционного комитета по охране музеев, дворцов и художественных коллекций» и В. Мандельбаум — «старший комиссар-инспектор по охране художественных центров».

После назначения комиссары уже 25 октября отправились на обследование музея Александра III и организовали его охрану. На следующий день комиссары получили профессиональную консультацию у Александра Бенуа и выработали план действия для ограждения художественных сокровищ Петрограда от расхищений. Они посетили Эрмитаж, где выставили внешнюю охрану, осмотрели Зимний дворец, удалили оттуда солдат, матросов и наладили там караульную службу, поручив её специальным отрядам Красной гвардии.

26 октября комиссия, состоящая из художников и археологов, возглавляемая В.А. Верещагиным, возобновила свою работу. Её задачей была инвентаризация Зимнего дворца.

После Февральской революции дворец регулярно подвергался порче и хищениям. Тогда он был «превращён в жилое помещение для главы правительства, занятое концеляриями и различными учреждениями». В одном из парадных залов ещё со времён мировой войны располагался лазарет, в других помещениях находились казармы для юнкерских караулов, охранявших Временное правительство. По свидетельству современника, в Зимнем дворце находилось до тысячи военнослужащих. И это не прошло бесследно:

«Юнкера варварски обращались с дворцовым имуществом: отвинчивали дверные ручки, резали кожаную обивку кресел, били декоративные тарелки. На бронзовых и мраморных руках статуй сушили полотенца».

Об обстановке, царившей в Зимнем дворце 25 октября 1917 г., рассказывал американский журналист Джон Рид: «…на паркетном полу были разбросаны грубые и грязные тюфяки и одеяла, на которых кое-где валялись солдаты. Повсюду груды окурков, куски хлеба, разбросанная одежда и пустые бутылки