Лариса Рейснер. Превратности любви богини революции - Александр Борисович Широкорад

при жизни не забрасывали публике пикантных и фамильярных обещаний шепнуть о своих любовных приключениях когда-нибудь. О, Валерий Брюсов убежден, что все страшно заинтригованы победами Валерия Брюсова над женщинами… Что же, и Брюсов тоже Шантеклэр? Шантеклэр! Шантеклэр, всю жизнь подымавший крылышки перед цесаркой и говоривший, лукаво и гордо подмигивая: “Ко?”

Тему развил Храповицкий, выступивший во втором номере “Рудина” с фельетоном “Валерий Брюсов и “вечно женское”. В эротических стихах поэту действительно порой изменяли вкус и мера, но сводить все его творчество к ним несправедливо. Интересно, что в том же самом 1915 году на те же самые стихи Брюсова, выходя за границы приличий, напал Борис Садовской в сборнике статей “Озимь”. В том же втором номере “Рудина” помещен хвалебный отзыв Дмитрия Крачковского о сборнике прозы Садовского “Лебединые клики”. В третьем номере стихотворение Садовского соседствует со стихами Рейснер. Дворянин, монархист и едва ли не черносотенец Садовской кажется неожиданным гостем на страницах леворадикального журнала. Но дружить можно и против общих врагов. Досталось от Храповицкого и Топикова и профессору Венгерову, пытавшемуся объективно оценить вклад “декадентов” в русскую литературу.

В том же духе обличались и враги Рейснера-отца: бывший марксист Пётр Струве, ставший империалистом, профессора Владимир Богораз-Тан, Николай Кареев, Михаил Туган-Барановский. Особенно выразительным получился у Топикова “разоблачитель” Бурцев. Крупные выразительные карикатуры Топикова сразу бросаются в глаза, когда листаешь номера “Рудина”. А вчитавшись в них, отдаешь предпочтение стихам, которые обычно сопровождались виньетками и заставками, иногда удачными, иногда неуместно-манерными. Журнал был кружковым — печатал стихи “своих” или знакомых по университету, как Осипа Мандельштама.

Общего поэтического лица у “Рудина” не было: Рождественский не походил на Тривуса, Маслов на Майзеля. Неплохие стихи писала сама Лариса Михайловна. Рождественский назвал их “слишком умными и слишком патетичными”, добавив, что они “не встречали глубокого сочувствия”. Но взял эпиграфом к поэме “Ночной пешеход” о художнике Павле Федотове заключительные строки её стихотворения “Медному всаднику”, которое я приведу полностью:

Добро, строитель чудотворный!..

Ужо тебе!..

Пушкин

Боготворимый гунн!

В порфире Мономаха

Всепобеждающего страха

Исполненный чугун!

Противиться не смею:

Опять удар хлыста,

Опять — копыта на уста

Раздавленному змею!

Но, восстающий раб,

Сегодня я, Сальери,

Исчислю все твои потери,

Божественный Арап.

Перечитаю снова

Эпический указ,

Тебя ссылавший на Кавказ

И в дебри Кишинева:

“Прочь, и назад не сметь!”

И он восстал, неистов:

На плахе декабристов

Загрохотала медь…

Петровские граниты

Едва прикрыли торф —

И правит Бенкендорф,

Где правили хариты!

Стихотворение открывало восьмой номер “Рудина”, дозволенный цензурой в мае 1916 года. Он оказался последним — журнал был убыточным, и деньги кончились»[18].

В романе «Рудин» Лариса описала выход первого номера журнала под новый, 1916 год. Хотя рождественский номер был уже третьим, но это не принципиально:

«Журнал привезли из типографии завёрнутым, как новорожденного, и торжественно развернули на столе. На белой чистой обложке открылась голова Рудина. Вокруг него столпились сотрудники и никто не хотел говорить: сегодня это был ещё их Рудин, неведомый, пришедший в мир со своей капризной и опасной улыбкой, завтра его станут продавать…

Узнают ли свои, не покажется ли чужой в предместьях его аристократическая тень, увидят ли действие за его насмешливой речью? Но как молод был Рудин в этот день своего второго дня рождения!

Грин трезвый, в невероятно высоком и чистом воротничке, который, впрочем, скоро снял и спрятал в карман, грел возле печки, полной трескучего пламени, своё весёлое и безобразное лицо…

Смелый путешественник, описавший жаркое небо и дикие леса юга из своей комнаты в желтых вонючих ротах и ни разу не видевший в жизни ни одного лица, действительно похожего на то, что ему снилось, — наконец, чувствовал великое успокоение, сумасшедший, он был среди своих… Наконец, его перо понадобилось… косые лучи, падая из-за разорванных обезумевших туч, озаряли трагическим блеском его любимый пейзаж: море, острова и людей лучшей породы.

<..>

Кремков очень легко писал пародии, эпиграммы, гротески. Стихи были очень хороши, неприличны и прилипчивы: их невозможно было забыть. Ещё лучше был сам Кремков, сидящий на корточках, с очень тонкими и яркими губами, красными от огня, в позе сатира, подобравшего под себя копытца, читающего анакреонический стих и почесывающего беспокойными рожками лохматый бок старого и благодушного пьяницы.

Ал. Ал., я влюблён.

Знаю, батюшка.

А она меня любит?

Она никого не любит, тем и хороша».

Интересны стихи работавшего в редакции «Рудина» поэта Сергея Кремкова:

Вы увлекаете, как тайна,

Но в Вас таинственности нет.

В Вас сочетались так случайно

И модный вальс, и менуэт.

Ваш голос был невинно-звонок,

Но в Вашем взоре — ряд веков.

И сочетались в Вас ребёнок —

И сфинкс египетских песков.

Ваш смех я слышал прихотливый,

Как ослепительный хрусталь,

А остроумием могли Вы

Затмить и госпожу de-Stael.

Неженский ум Ваш — покрывало,

Что скрыло чувств огнистых нить.

Ах, просто уважать Вас — мало,

И как-то стыдно полюбить!

<..>

Но Вы, редактор, строгий критик,

В одном бессильны предо мной:

Пока из сердца жар не вытек,

Я буду помнить Вас — той… той…

Обычной барышней с ракеткой,

Мечтательной и робкой «деткой».

Иль «полудеткой»… все равно.

Я знаю сам, что Вы коварны,

Что Вы игривы, как вино,

Жестоки и неблагодарны.

Но все равно… мне не к лицу

Любить смиренную овцу.

И я люблю Вас: Вы смешали

И холод зимний, и огонь,

Великолепие печали,

И детско-милое «не тронь»,

Смешали ласки грез в постели —

И безмятежность колыбели.

Большую часть денег (свыше 6 тысяч рублей) на издание журнала «Рудин» дал Владимир Владимирович Святловский. Он был председателем правления «Общества взаимного кредита печатного дела», а также управляющим делами великого князя Александра Георгиевича (герцога Лейхтенбергского).

В декабре 1905 г. он даже вошёл в Исполком Петроградского совета рабочих депутатов. В 1907 г. отправился