Дежурный Бог - Алексей Андреевич Корнелюк

Он поставил солонку на тумбочку. Соль внутри была крупная, чуть влажная. Михаил Ильич посмотрел на неё с подозрением, потом на Семёна.

— Украл?

— Взял во временное духовное пользование в буфете.

— Значит, украл.

— Если предмет возвращает человеку достоинство, это уже не кража, а логистика.

Сосед по палате расхохотался. Надя не выдержала тоже — коротко, почти сердито. Михаил Ильич смотрел на Семёна с выражением человека, который встретил достойного противника по абсурду.

— Садись, логист, — сказал он.

— Я постою. У меня смена.

— У всех смена. У жизни тоже. Толку мало.

Семён посмотрел на суп.

— Ешьте, Михаил Ильич. Дочь принесла.

— Она всегда приносит.

— Не всегда. Иногда не приходит восемь лет.

Михаил Ильич медленно поднял на него глаза. Палата опять стала тихой.

— Ты много знаешь для человека с солонкой.

— Солонка располагает к откровенности.

— И что ты хочешь сказать?

— Ничего. Сказать должны вы. Пока суп тёплый.

Михаил Ильич усмехнулся.

— Все вы тут умные стали. Врач заблудился, медбрат философствует, дочь революцию устроила. А я с ногой лежу.

— Вот именно, — сказал Семён. — Убежать трудно. Удобный момент.

Михаил Ильич взял ложку. Съел немного супа. На этот раз не сказал ничего. Потом ещё ложку.

— Нормальный, — произнёс он наконец.

Надя посмотрела на него с подозрением.

— Что?

— Суп нормальный.

— Это комплимент?

— Не наглей.

Она опустила голову. Павел видел, как её лицо меняется. Не радость. Нет. От одного «суп нормальный» не исчезают восемь лет. Но иногда человек всю жизнь ждёт от отца не любви, не объятий, не большого раскаяния, а хотя бы признания: то, что ты принесла, не плохое. Ты не плохая. Ты пришла не зря.

— Спасибо, — сказала она.

— За что?

— За то, что не сказал гадость.

— Я могу.

— Знаю.

— Но суп остынет.

— Я не хотел, чтобы тебе звонили, — сказал Михаил Ильич внезапно.

Надя подняла глаза.

— Я знаю.

— Нет, не знаешь. Я не хотел не потому, что ты мне не нужна.

Она молчала.

— А почему?

Он поморщился. Слова давались ему хуже, чем ходьба с переломом.

— Потому что если бы тебе позвонили, ты бы пришла. А я бы лежал такой. Старый. На полу. Как мешок. И ты бы увидела.

— Папа.

— Что «папа»? Я не хотел, чтобы ты видела, как я не могу встать.

— Я медсестра.

— Вот именно. Ты бы сразу стала медсестрой. А мне нужна была… — Он замолчал, разозлился на ложку, на суп, на собственное горло. — Ладно. Неважно.

Семён тихо сказал:

— Дочь?

Михаил Ильич посмотрел на него так, будто хотел бросить в него солонкой, но солонка была хорошая, жалко.

— Сам знаю.

Надя будто перестала дышать.

— Тебе нужна была дочь?

— Не радуйся. Не в смысле, что я тут сейчас размякну.

— Я не радуюсь.

— Радуйся, — сказал Семён. — Только не громко, человек пугается.

Михаил Ильич проворчал что-то нечленораздельное, но без злости. Потом снова ел. Руки у него дрожали. Надя заметила. Хотела взять ложку, помочь. Остановилась. Павел увидел это и понял: помощь тоже бывает насилием, если человек просит не отнимать у него остатки самостоятельности. Надя тоже это поняла. Она просто придвинула контейнер ближе.

— Так лучше? — спросила она.

— Лучше, — сказал он.

Одно слово. Ещё один маленький мостик через яму.

Павел всё-таки вышел в коридор. Ему стало тесно от чужого примирения, которое примирением ещё не было. В коридоре пахло гипсом, супом и мокрыми куртками. Он прислонился к стене. Через минуту вышел Семён.

— Соль доставлена, — сказал он.

— Вы довольны?

— Нет.

— Почему?

— Довольство — слишком ранняя эмоция. Они ещё тысячу раз друг друга укусят.

— Тогда зачем вы вмешались?

— Чтобы кусали уже не из темноты.

Павел посмотрел на него.

— Вы сегодня сказали: пока суп тёплый.

— Сказал.

— Это теперь ваша новая религия?

— У людей слишком часто остывает то, что они приносили с любовью. Суп, письмо, просьба, жизнь. Иногда надо просто напомнить: ешьте, пока тёплое.

Павел усмехнулся.

— Вы могли бы написать сборник больничных афоризмов.

— Не надо. Люди начнут подчёркивать и перестанут делать.

Из палаты донёсся голос Михаила Ильича:

— Надька, а хлеб где?

— В пакете, пап.

— Почему не нарезанный?

— Потому что ты говорил, что нарезанный хлеб для ленивых.

— И что, я сам теперь резать буду с ногой?

Пауза. Потом Надя рассмеялась. Не нервно, не сухо, а по-настоящему. Смех вылетел в коридор, ударился о больничную стену и вдруг сделал её менее серой.

Семён улыбнулся.

— Вот. Семейная жизнь возвращается в естественную среду: претензия к хлебу.

Павел тоже улыбнулся. А потом телефон в его кармане завибрировал. Ольга. Сообщение было короткое: «Я думаю о том, что ты сказал. Не знаю, можно ли что-то исправить. Но, кажется, я впервые не хочу сразу закрыть дверь».

Павел прочитал. Потом прочитал ещё раз. Не ответил сразу. Он уже научился хотя бы этому: не превращать чужую открывшуюся щель в свою попытку ворваться внутрь. Двери не любят, когда их торопят.

— Хорошие новости? — спросил Семён.

— Не знаю.

— Уже хорошо.

— Почему?

— Когда человек говорит «не знаю» вместо «всё ясно», он ещё живой.

Павел убрал телефон.

— Вы всё время используете это слово. Живой.

— Потому что вы всё время забываете, что это не диагноз, а обязанность.

— Жить — обязанность?

— Нет. Не притворяться мёртвым, пока живёшь.

Они помолчали. В коридоре прошла медсестра травматологии, неся лоток. За ней мужчина на костылях медленно двигался к туалету с лицом покорителя Эвереста. В палате Михаил Ильич снова что-то ворчал про хлеб, Надя отвечала ему тем тоном, каким люди отвечают не потому, что всё простили, а потому что решили пока не уходить.

Через полчаса Михаил Ильич позвал Павла. Не «врача», не «заблудившегося», а именно:

— Павел Андреевич, зайдите.

Павел вошёл. Надя стояла у окна, вытирая контейнер салфеткой. На тумбочке осталась солонка, кусок хлеба, почти пустой суп и яблоко. Михаил Ильич сидел с видом человека, который собрался совершить административно неприятное, но необходимое действие.

— Вы можете сказать моей дочери,