Дежурный Бог - Алексей Андреевич Корнелюк

— Можно, — сказал Павел. — Но не потом.

Михаил Ильич кивнул. Потом отвернулся к окну.

— Скажите этому вашему Семёну, что солонку я не верну.

— Почему?

— Нужна. Для достоинства.

Павел улыбнулся.

— Передам.

В коридоре Семён, конечно, уже стоял. Прислонился к стене, держал в руках чистые полотенца.

— Слышали? — спросил Павел.

— Про солонку? Да.

— Вы её правда украли?

— Взял на время.

— Он не вернёт.

— Знаю.

— И что?

Семён пожал плечами.

— Значит, больница сегодня стала беднее на одну солонку и богаче на одного старика, который вспомнил, что у него есть достоинство. Неплохой обмен.

Павел посмотрел на него.

— Вы говорили, что прощение иногда начинается с «тебе воды принести».

— Говорил.

— А здесь с чего?

Семён задумался. Потом кивнул в сторону палаты, где старик сидел с солонкой и яблочной кожурой.

— С «суп нормальный», — сказал он. — Для некоторых мужчин это почти исповедь.

Павел тихо рассмеялся. Ночь за окнами была мокрой, холодной, обычной. Где-то в больнице снова звали медсестру. Где-то человек терпел боль и думал, что никому нельзя мешать. Где-то кто-то писал сообщение и стирал. Где-то у автомата Борисыч, наверное, добывал кофе ценой собственного достоинства. Жизнь не становилась проще. Но она всё чаще переставала быть немой.

Павел пошёл обратно на третий этаж. В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Ольги: «Я сегодня приготовила суп. Не знаю зачем. Наверное, после твоих историй. Соль нормальная».

Он остановился посреди коридора и вдруг улыбнулся так, что проходящая мимо санитарка посмотрела на него с подозрением.

Павел написал: «Это уже много».

Подумал и добавил: «Я бы попробовал».

Он нажал отправить.

Сообщение ушло.

А внизу, в травматологии, старик с номером «не звонить» на старом телефоне сидел у окна, держал на тумбочке украденную солонку и, может быть, впервые за восемь лет ждал не медсестру, не врача, не еду и не выписку. Дочь.

Глава 6. Павел Сомов не верит в Бога

Павел Сомов не верил в Бога по профессиональным причинам. Это звучало солиднее, чем «по личным», и давало ему возможность не объяснять лишнего. Если кто-то в ординаторской, на застолье или в редком человеческом разговоре спрашивал, верующий ли он, Павел обычно усмехался и говорил: «Я врач». Люди понимали это как ответ. Врачи, особенно больничные, имеют право на особый вид неверия. Они видят слишком много тел, которые не спасла молитва, слишком много матерей, сидящих под дверями реанимации с иконками в руках, слишком много стариков, которые крестятся перед операцией, а потом всё равно уходят вниз на каталке под простынёй. После пятнадцати лет больницы вера кажется Павлу чем-то вроде красивого зонта во время наводнения: держать можно, мокрым всё равно будешь.

На самом деле всё было сложнее и хуже. Павел не просто не верил. Он был обижен на того, в кого официально не верил. Это раздражало его самого, потому что обида на несуществующее лицо — занятие глупое даже для уставшего врача. Но она сидела внутри давно, тихо и крепко. В детстве его бабушка крестила хлеб перед тем, как резать, и говорила, что Бог всё видит. Павел тогда смотрел на потолок и думал: если видит, почему не вмешивается? Потом вырос, поступил в медицинский, увидел первые вскрытые тела, первые реанимации, первые женские глаза в коридорах, первые смерти детей, первые бессмысленные случайности, в которых человек вчера ел суп, ругался из-за коммуналки, обещал жене починить кран, а сегодня лежит неподвижно и уже никому ничего не должен. И вопрос не исчез. Просто стал взрослее, злее, без детского потолка. Если Бог всё видит, почему он так хорошо умеет смотреть?

В тот день вопрос вернулся из-за женщины с пакетом мандаринов. Женщина сидела на скамейке у лифта с самого утра, хотя к обеду стало понятно, что её никто никуда не позовёт. Ей было около шестидесяти, может, меньше, но больница быстро добавляет лицу возраст, как плохой художник тени. На ней было тёмное пальто с меховым воротником, уже примятым от долгого сидения, в руках — прозрачный пакет, где лежали мандарины, домашние носки, маленькая бутылка воды и старый молитвослов в коричневой обложке. Молитвослов она то доставала, то убирала. Не читала. Просто держала, как держат телефон человека, который не звонит. Пальцы у неё были красные, сухие, с обручальным кольцом, которое давно стало ей мало, но она всё равно носила его упрямо, будто брак после смерти мужа превратился не в память, а в форму сопротивления.

— Доктор, — сказала она, когда Павел проходил мимо. — Простите.

Он остановился не сразу. Внутри уже поднялась привычная защита: сейчас спросят, когда операция, почему нет врача, почему не пускают, кто отвечает, где заведующая, а можно только на минутку, а мы из области, а у него давление, а я мать. Родственники в больнице всегда говорят «простите» так, будто заранее знают: им сейчас придётся просить о невозможном.

— Да?

— Вы не знаете, где здесь можно помолиться?

Павел посмотрел на неё. Вопрос оказался не тем, которого он ожидал, и от этого почему-то разозлил сильнее.

— В смысле?

— Ну… место есть? Часовня? Комната? Уголок какой-нибудь?

— У нас больница, не монастырь.

Он сказал это сухо, быстрее, чем успел остановить себя. Женщина кивнула так, будто ей уже не первый раз за день объяснили, что она пришла не туда.

— Понимаю.

И вот это «понимаю» было хуже возмущения. Если бы она начала спорить, требовать, обижаться, Павлу было бы легче. Он бы спрятался за правила, режим, нехватку помещений, ремонт на первом этаже, санитарные нормы. Но она просто сжала пакет с мандаринами и посмотрела на пол.

— На первом этаже вроде был молитвенный уголок, — сказал он уже мягче. — Раньше. За старой регистратурой. Не знаю, открыт ли.

— Спасибо.

Она встала. Медленно, будто каждая часть тела должна была отдельно согласиться. Пакет зашуршал. Из него выпал один мандарин и покатился по коридору. Павел машинально наклонился, но мандарин успел докатиться до чьего-то ботинка. Ботинок был старый, тёмный, плохо начищенный. Павел уже знал эти ботинки.

Семён поднял мандарин.

— Вот, — сказал он женщине. — Беглец.

Она взяла мандарин, почему-то улыбнулась.

— Спасибо.

— Вам куда?

— Она ищет, где помолиться, — сказал Павел. — Первый этаж, старая