Дежурный Бог - Алексей Андреевич Корнелюк

сил; держал фонендоскоп так, будто это был не инструмент, а знак избранности; записывал всё в маленький блокнот, который доставал из кармана с торжественностью человека, решившего сохранить мир в тезисах. Ему было двадцать четыре, максимум двадцать пять. Лицо ещё не научилось быть равнодушным. Глаза у него всё время работали: цеплялись за пациентов, за мониторы, за лица врачей, за каждое слово, даже брошенное в коридоре. Он смотрел на больницу как на поле битвы, где добро, если очень стараться, обязано победить. Павлу Сомову при виде таких интернов всегда хотелось одновременно пожалеть их и спрятать подальше от реальности, как прячут хорошую посуду перед семейной ссорой.

Лёша появился в отделении неделю назад, но уже успел стать причиной тихого раздражения почти всех. Не потому что был глупым. Как раз наоборот: он был слишком умным, слишком старательным и слишком живым. Он задавал вопросы, когда старшие врачи хотели молчать. Он уточнял назначения, когда все и так знали, что делать. Он запоминал имена пациентов, а не только номера палат, чем вызывал у Павла неприятное чувство, будто кто-то в его присутствии демонстративно дышит свежим воздухом. Он говорил «давайте попробуем», когда Павел уже знал, что пробовать поздно. Он задерживался после смены, чтобы прочитать историю болезни, хотя Павел давно считал чтение после смены разновидностью самоповреждения, только социально одобряемой. Он один раз принёс Тимуру из детского отделения набор наклеек с космосом, потому что мальчик сказал, что ему надоели динозавры, и потом два часа ходил счастливый, будто лично отменил ночные страхи. Семён тогда посмотрел на него и сказал: «Осторожно, доктор молодой. Слишком много сердца в карманах носите. Потеряете — больно будет». Лёша рассмеялся, не поняв предупреждения. Павел понял и отвернулся.

В тот день Лёша дежурил вместе с Павлом. Утро началось обычно: каша, жалобы, потерянные бахилы, Борисыч, спорящий с мужчиной о том, что «я к жене на минуту» не является медицинским документом, Надя с лицом человека, который уже успел три раза решить чужую проблему до первого глотка чая, Лидия Аркадьевна, требующая у Раисы Ильиничны «не превращаться обратно в коврик», и Раиса Ильинична, осторожно, но уже без извинений попросившая у Нади вторую подушку. Павел отметил это как маленькое чудо и тут же разозлился на себя за слово «чудо». Слово прицепилось к нему в последние дни, как больничный пластырь к рукаву: вроде не нужно, а всё липнет.

— Павел Андреевич, — сказал Лёша, догоняя его у поста. — Можно я сегодня с вами на обход полностью?

— А до этого вы с кем были? С моим призраком?

— Я имею в виду, не просто смотреть, а если можно, больше участвовать.

— Участвовать в больнице опасно. Можно случайно стать ответственным.

Лёша улыбнулся, решив, что это шутка.

— Я готов.

— Хорошо, — сказал Павел. — Только без героизма.

— Конечно.

— Это не «конечно». Это предупреждение. Героизм в больнице часто начинается с фразы «я просто хотел помочь», а заканчивается тем, что все бегают.

— Понял.

— Не понял, но запомни.

В девятой палате лежал Виктор Николаевич Корнеев, пятьдесят два года, водитель автобуса. Павел запомнил его не по болезни, а по рукам: большие, тёмные, с короткими пальцами и следами старых мозолей. Такие руки держат руль, пакеты, дверные косяки, детские велосипеды, чужую сумку, если женщина вошла в автобус с трудом. Виктор Николаевич поступил ночью с тяжёлым состоянием. Сердце, давление, осложнения, возраст не старый, но организм изношен так, как у нас умеют изнашивать организмы: смены, недосып, плохая еда, ответственность за всех, кроме себя. Он лежал тихо, с закрытыми глазами, но на вопросы отвечал. Рядом на стуле сидела его жена — Галина. Невысокая женщина в серой кофте, с руками, сложенными на коленях, как у школьницы перед директором. На тумбочке стояла банка домашнего компота, пакет с чистым бельём и фотография: Виктор Николаевич в форме водителя, рядом маленькая девочка с двумя косами держит его за палец. Девочка на фото была, видимо, внучкой. На обороте кто-то написал фломастером: «Дед, ты мой автобус».

— Как ночь? — спросил Павел.

Галина встала.

— Он плохо спал. Всё спрашивал, когда рейс.

Виктор Николаевич открыл глаза.

— Я не спрашивал.

— Спрашивал.

— Это во сне.

— Во сне тоже ты.

Он посмотрел на жену с усталой нежностью.

— Галя, не командуй врачами.

— Я не врачами командую. Я тобой. Это другое.

Лёша улыбнулся. Павел видел эту улыбку. Молодой интерн ещё умилялся живым супругам в больничных палатах. Павел уже знал: за такой шуткой иногда стоит тридцать лет совместного труда, обид, недоеденных ужинов, ранних подъёмов, ремонта кухни, взрослых детей, ипотеки, болезней и любви, которая давно перестала говорить «люблю», потому что занята тем, что приносит носки и спорит про компот.

— Боль есть? — спросил Павел.

— Терпимо, — сказал Виктор Николаевич.

— У нас сегодня с «терпимо» строго. Сколько?

Он посмотрел на жену, потом на Павла.

— Семь.

Галина всплеснула руками.

— Витя!

— Что?

— Ты мне говорил «три».

— Тебя жалко.

— А себя?

— Себя привычно.

Павел бросил взгляд на Лёшу. Тот уже записывал, но лицо у него стало серьёзнее.

— Сделаем коррекцию, — сказал Павел. — Лёша, посмотрите последние показатели, потом обсудим.

Лёша кивнул, подошёл к монитору, к карте, стал уточнять. Он делал всё правильно. Слишком правильно. Аккуратно, внимательно, без лишней суеты. Павел наблюдал и вдруг вспомнил себя. Не сегодняшнего, нет. Того Павла, который впервые надел халат и думал, что если очень стараться, можно хотя бы не стать теми усталыми врачами, которые говорят с пациентами, не глядя в лицо. Он тогда тоже писал всё в блокнот. Тоже запоминал имена. Тоже считал, что цинизм — это профессиональная лень. Потом жизнь долго объясняла ему разницу между цинизмом и защитой, между защитой и трусостью, между трусостью и усталостью. Объясняла грубо, без методички.

У двери палаты появился Семён. Он нёс старую табуретку с отломанным краем.

— Вам что? — спросил Павел.

— Табуретку чиню.

— В палате?

— Она отсюда сбежала.

Виктор Николаевич приподнял голову.

— Что с ней?

— Нога шатается.

— Дайте сюда.

Галина сразу возмутилась:

— Витя, лежи.

— Галка, я двадцать пять лет автобус водил, табуретку я переживу.

— Вы сейчас не табуретку переживаете.

Семён поставил табуретку у стены.

— Пусть посмотрит. Руками человеку иногда легче думать, чем головой.

— Потом, — сказал Павел. И сам