Дежурный Бог - Алексей Андреевич Корнелюк

— Это бывает, — сказал Павел.

Лёша резко поднял голову.

— Я же попросил не говорить.

— Вы попросили не говорить, но это правда.

— И что мне с этой правдой делать?

— Пока ничего. Посидеть.

Лёша вытер лицо рукавом, тут же разозлился на себя за это.

— Я всё сделал неправильно.

— Нет.

— Неправда. Я медленно среагировал. Я не сразу понял. Я должен был раньше…

— Вы заметили ухудшение раньше многих.

— Значит, потом что-то сделал не так.

— Нет.

— Тогда почему он умер?

Вот он, первый настоящий вопрос врача. Не пациента. Не родственника. Врача. Почему он умер, если мы старались? Почему умер, если заметили? Почему умер, если делали? Почему умер, если я хотел, чтобы жил? Молодой врач задаёт этот вопрос миру, старший должен ответить, и ответа у него нет. Есть статистика, патофизиология, тяжесть состояния, риски, возраст, сопутствующее, можно набрать двадцать умных слов, но все они разбиваются о простое: человек был, и его нет.

— Потому что иногда человек умирает, — сказал Павел.

Лёша посмотрел на него с ненавистью.

— Это ответ?

— Нет. Это граница.

— Я не хочу к ней привыкать.

— Придётся.

Фраза вышла автоматически. Старая, сухая, профессиональная. Та самая, которой Павел когда-то сам прикрывал свой первый провал, потому что старший врач сказал ему именно это: «Привыкай». Как будто привыкание — лекарство. Как будто если смерть повторится достаточно раз, она перестанет быть смертью и станет частью рабочего процесса, вроде заполнения журнала.

Лёша встал.

— Тогда я не хочу быть врачом.

— Не драматизируйте.

— А вы не обесценивайте.

Павел замолчал. Молодой интерн, оказывается, умел бить точно. Не потому что знал, куда. Потому что ещё не научился промахиваться из вежливости.

На лестнице послышались шаги. Семён поднялся снизу, неся в руках ту самую табуретку. Нога всё ещё шаталась.

— Я смотрю, собрание клуба живых после смерти, — сказал он.

— Семён, уйдите, — сказал Павел.

— Не могу. Табуретка свидетель.

Лёша посмотрел на него с раздражением.

— Вам смешно?

Семён сразу перестал улыбаться.

— Нет.

— Тогда зачем вы шутите?

— Чтобы не врать.

— Шутки — это не враньё?

— Иногда честнее серьёзных лиц.

Лёша сжал кулаки.

— Он умер.

— Да.

— А вы с табуреткой.

— Потому что последнее, о чём он попросил, было не бессмертие. Он попросил не выкидывать табуретку.

Лёша отвернулся к окну.

— Я должен был его спасти.

— Нет, — сказал Семён.

— Вы не врач.

— Поэтому могу сказать то, что врачам мешает халат: вы не должны были его спасти. Вы должны были быть там и делать своё дело. Вы были. Делали. Он всё равно умер. Это не значит, что вы ничто. Это значит, что вы не Бог.

Павел посмотрел на Семёна.

— Опасная формулировка.

— Для врачей — полезная.

Лёша тихо сказал:

— Но если я не могу спасти, зачем я вообще нужен?

Семён поставил табуретку на площадку. Она качнулась, но не упала.

— Вот она, главная болезнь молодых хороших людей. Они думают, что нужны только там, где побеждают. А человек часто нужен именно там, где победы не будет.

— Для чего? Чтобы смотреть?

— Чтобы не оставить одного.

— Это мало.

— Это очень много, когда ты умираешь.

Лёша сел обратно. Смотрел на табуретку. На кривую ножку, старые царапины, облупленный край.

— Его жена плачет?

— Да, — сказал Павел.

— Я не могу туда идти.

— Сейчас и не надо.

— А потом?

Павел хотел сказать: потом научитесь. Снова это слово. Потом. Оно уже стояло у него на языке, как плохая привычка у двери.

— Потом мы пойдём вместе, — сказал он.

Лёша посмотрел на него.

— Зачем?

— Потому что вы были его врачом сегодня. И потому что если вы сейчас убежите от первой смерти, она будет бегать за вами дольше.

Семён кивнул.

— Вот. Уже лучше. Не слушайте его прежнего.

— Кого? — спросил Лёша.

— Его же. Он иногда говорит как человек, который давно сделал вид, что привык.

Павел устало посмотрел на Семёна.

— Вы можете хоть раз не вскрывать меня при свидетелях?

— Нет подходящей операционной.

Лёша вдруг тихо рассмеялся. Смех вышел странный, мокрый, почти болезненный. Но лучше, чем каменное лицо.

— Я боюсь, что если буду так каждый раз, я сломаюсь, — сказал он.

— Сломаетесь, — сказал Семён.

Павел хотел перебить, но Семён поднял руку.

— Чуть-чуть. Обязательно. Вопрос не в том, сломаетесь ли. Вопрос — что вы сделаете с трещиной. Одни замазывают её цинизмом. Другие носят как окно.

— Окно куда?

— К людям.

Павел почувствовал, что эти слова обращены не только к Лёше. Даже не столько к Лёше. На лестнице стало тихо. Внизу хлопнула дверь. Кто-то ругнулся без слов, просто интонацией. Больница продолжала жить, не дожидаясь, пока молодой врач соберёт себя после первой смерти.

— Пойдёмте, — сказал Павел.

— Сейчас?

— Да.

— Я не готов.

— Я знаю.

— Тогда почему?

— Потому что Галина Сергеевна тоже не готова. Но она там.

Лёша встал. Медленно. Поправил халат, хотя тот уже не мог стать прежним. Чистота халата закончилась. Павел подумал, что это, возможно, и есть настоящее посвящение в больницу: не кафедра, не приказ, не первый самостоятельный осмотр, а серое пятно на рукаве после смерти человека, имя которого ты запомнил.

У двери девятой палаты они остановились. Галина сидела рядом с телом мужа. Табуретка теперь стояла у её ног. Семён, видимо, успел принести её раньше, чем пришёл на лестницу, или больница в его руках вообще перестала подчиняться нормальному времени. На табуретке лежала фотография внучки с надписью «Дед, ты мой автобус». Галина держала мужа за руку и говорила с ним тихо, почти буднично.

— Витя, ну как же ты теперь. Я же не знаю, где у нас гарантия на холодильник. Ты всё складывал в свою дурацкую папку. И розетку на кухне ты не доделал. И Машке кто теперь скажет, что она рулит лучше всех? Я ей не смогу так сказать. Она мне не поверит. Она тебе верила. Ты же у нас главный по дорогам был.

Лёша побледнел. Павел положил руку ему на