Дежурный Бог - Алексей Андреевич Корнелюк

— Я не сказал «умираю».

— Вы сказали: «Кажется, всё».

— Это не то же самое.

— Для скорой — очень похоже.

Павел наклонился к пациенту.

— Роман…?

— Андреевич. Климов.

— Роман Андреевич, сейчас спокойно. Мы посмотрим, что с сердцем, сделаем анализы, повторим ЭКГ. Где болит?

— Уже почти не болит.

— Где болело?

Роман провёл ладонью по груди, потом по горлу, потом почему-то посмотрел на чемодан.

— Здесь. И здесь. И везде.

— «Везде» — плохая анатомия.

— Я уже понял, что приехал не туда.

— Вы как раз туда приехали. Просто не в тот терминал.

Роман попытался улыбнуться, но лицо не справилось.

Его перевезли в диагностический бокс. Чемодан покатили следом, потому что Роман не позволил оставить его у стены. Он каждый раз поднимал голову и спрашивал:

— Чемодан где?

— Здесь.

— Точно?

— Рядом.

— Не открывайте.

— Никто не собирается.

— Там документы.

— Роман Андреевич, мы не таможня.

— И вещи.

— Поздравляю. В чемоданах такое бывает.

Лёша Миронов, который дежурил рядом, быстро подключил монитор, посмотрел показатели, стал задавать вопросы. После смерти Виктора Николаевича он уже не бросался спасать мир всем телом, но в нём осталось главное: он всё ещё смотрел на человека, а не только на цифры. Иногда Павел замечал в молодом интерне то, что сам когда-то потерял, потом начал искать в палатах, как старую зарядку неизвестно от чего.

— Рейс во сколько? — спросил Лёша, записывая.

— Был в двенадцать сорок, — сказал Роман.

— Куда?

— Стамбул. Потом дальше.

— Отдых?

Роман рассмеялся коротко и пусто.

— Нет. Побег.

Лёша поднял глаза. Павел тоже.

— В каком смысле? — спросил Павел.

— В прямом. Я уезжал жить. То есть не жить. Начинать жить. Неважно.

— Куда дальше?

— Лиссабон.

— Работа?

— Да. Контракт. Друг предложил. Всё готово. Квартира на первый месяц, документы, билеты, ноутбук, вещи. Даже переходник для розеток купил. Очень взрослый поступок. Человек сорока шести лет наконец купил переходник и решил стать новым человеком.

Он говорил сухо, почти издевательски, но голос дрожал. Павел слышал такие голоса. В них человек не шутит, а ставит стулья перед дверью, чтобы никто не вошёл в комнату, где ему страшно.

— Семья? — спросил Павел.

— Бывшая жена. Сын. Мать. Всё как у людей, только хуже.

— Они знают, что вы уезжаете?

Роман отвернулся к стене.

— В общих чертах.

— Это как?

— Бывшая знает. Сыну написал. Маме не сказал.

— Почему?

— Потому что мама умеет делать из аэропорта похороны. Она сказала бы: «Ты меня бросаешь». Я сказал бы: «Мам, мне сорок шесть». Она сказала бы: «Вот именно». Потом началось бы про давление, одиночество, кому она нужна, зачем ей теперь жить, и я бы опять не уехал.

Павел вспомнил свой разговор с матерью, её «ты живой?» и «поешь», и почувствовал неприятный укол. Матери действительно умеют держать человека одной фразой сильнее любых визовых правил. Но иногда под этой фразой не манипуляция, а страх остаться без последнего свидетеля своей жизни.

— А сын? — спросил Лёша.

— Сыну двадцать. Он сказал: «Норм». Хорошее слово. В него можно похоронить что угодно.

— Вы с ним близки?

Роман посмотрел на Лёшу так, будто тот спросил, есть ли у него дома единорог.

— Мы мужчины. Мы обмениваемся ссылками и молчим о важном.

— То есть нет, — сказал Павел.

Роман усмехнулся.

— Вы сегодня добрый.

— Сегодня я точный.

— Нет. Я не близок с сыном. Я был рядом, когда он был маленький, но всё время не там. Работал, разводился, строил из себя нормального. Потом он вырос и стал разговаривать со мной как с банковским приложением: коротко, функционально, без эмоций. Я не осуждаю. Я сам его этому научил.

Анализы ушли в лабораторию. Первичные показатели не кричали о катастрофе, но и отпускать человека в аэропорт было нельзя. Сердце требовало наблюдения, а тревога, даже если прикидывалась сердцем, тоже не проходила от фразы «возьмите себя в руки». Романа перевели в палату временного наблюдения. Чемодан поставили рядом с кроватью. Роман сам придвинул его ближе ногой, словно животное, которое может убежать.

Семён появился через полчаса с тележкой для белья. Увидел чемодан и остановился.

— О, — сказал он. — У нас сегодня человек с будущим на колёсиках.

Роман посмотрел на него устало.

— А вы кто?

— Семён.

— Это диагноз?

— Иногда.

Павел, стоявший у окна с картой, даже не попытался вмешаться. После солонки, тазика с морем, удлинителя и искусственных ромашек он уже понимал: Семён всё равно войдёт в разговор. Вопрос только в том, сколько мебели он принесёт с собой.

— Чемодан тяжёлый? — спросил Семён.

— Нормальный.

— Нормальный — это сколько килограммов страха?

Роман повернул голову.

— Вы санитар или таможенник?

— Дежурный по лишнему багажу.

— У меня нет лишнего.

— Конечно. Люди вообще любят говорить, что у них всё необходимое. А потом выясняется: три рубашки, два зарядника, вина за десять лет, неотправленное сообщение сыну, обида на мать, страх, что новая жизнь окажется старой в другом часовом поясе.

Роман побледнел. Потом резко сел выше.

— Слушайте, я не знаю, кто вы такой, но…

— Семён, — сказал Павел.

— Что?

— Помягче.

— Он чемодан собрал, не хрустальную вазу.

— Я сейчас уйду, — сказал Роман.

— Вы под наблюдением.

— Тогда выгоните его.

Павел посмотрел на Семёна. Тот пожал плечами, но не ушёл. Просто взял стул и сел у двери, как будто выполнил просьбу наполовину: физически остался, но морально сделал вид, что отступил.

— Роман Андреевич, — сказал Павел. — Вам сейчас лучше не нервничать.

— Отличный совет. Я почему-то сам не додумался. Может, ещё скажете дышать?

— Скажу, если перестанете.

Роман усмехнулся. Сел обратно. Пальцы его легли на ручку чемодана. Павел заметил: человек держится не за кровать, не за одеяло, не за телефон. За ручку. Как будто всё ещё можно встать, выйти, поймать такси, пройти регистрацию, сесть в самолёт, стать другим — и всё это не считаться бегством из больничного бокса, где старый санитар только что назвал твой багаж страхом.

— Вы давно планировали уехать? — спросил Павел.

— Лет двадцать.

— А конкретно?

— Полгода.

— Почему сейчас?

Роман открыл рот, потом закрыл. Взгляд