Дежурный Бог - Алексей Андреевич Корнелюк

— Начнёт, — сказал Семён.

— Спасибо.

— Не за что.

— И что мне делать?

— Не становиться её мужем, отцом, врачом, спасателем, виноватым мальчиком и злым эмигрантом одновременно. Будьте сыном. Это тоже работа, но хотя бы одна.

Роман посмотрел на него.

— А если я плохой сын?

— Тогда начнёте с этой должности. Повышение потом.

Павел почти улыбнулся. Роман заметил.

— Вам весело?

— Нет. Просто он иногда говорит невыносимо точно.

Пять минут прошли. Роман нажал вызов. Поставил телефон к уху. Павел хотел выйти, но Роман вдруг сказал:

— Останьтесь.

И сам удивился просьбе. Павел кивнул. Семён, конечно, тоже остался, но сделал вид, что изучает подоконник. Телефон ответил почти мгновенно.

— Рома!

Голос был такой громкий, что его услышали все. Женский, пожилой, испуганный, уже готовый плакать и командовать одновременно.

— Мам, я жив.

— Что случилось? Какая больница? Где ты? Почему ты не сказал? Я звоню, ты не берёшь, я чуть с ума не сошла. Ты в Москве? Ты в аэропорт ехал? Ты уехал? Ты где?

Роман закрыл глаза.

— Мам, я в больнице. В Москве. Мне стало плохо в такси. Сейчас смотрят. Я жив.

— Господи. Я сейчас приеду.

— Не надо.

— Как это не надо? Ты в больнице!

— Мам, послушай.

— Нет, это ты меня послушай. Ты всегда так. Всё сам. Всё молчишь. Я тебе кто? Чужая? Я должна от соседки узнавать, что ты куда-то собрался? Мне Марина написала, что ты улетаешь. Марина, Рома! Бывшая жена знает, а мать нет!

Роман открыл глаза и посмотрел на Павла с выражением «вот». Павел ничего не сказал.

— Мам, я не сказал, потому что знал, что ты так начнёшь.

— Как так?

— Как будто я тебя бросаю умирать одну.

На том конце стало тихо. Очень. Даже больничный монитор будто пискнул тише.

— А разве нет? — спросила мать.

Роман сжал переносицу.

— Нет.

— Я старая.

— Тебе шестьдесят девять.

— Это уже не юность.

— Я знаю.

— У меня давление.

— Я знаю.

— Отец умер.

— Я знаю, мам.

— Ты уедешь, и я останусь одна в этой квартире, где он всё время молчит из своих вещей.

Роман закрыл глаза. Вот она, фраза. Не обвинение даже. Голая правда, которую он пытался обойти посадочным талоном.

— Мам, — сказал он. — Я не могу жить вместо папы.

Тишина.

— Я знаю, — сказала она уже другим голосом.

— Не знаешь.

— Знаю. Просто мне страшно.

Он открыл глаза. Павел увидел, как у мужчины дрогнуло лицо. Слово «страшно» от матери, видимо, было тем самым ключом, который не подходил ни к одной старой двери, потому что раньше она пользовалась другими: давление, одна, бросаешь, неблагодарный, куда ты, зачем тебе.

— Мне тоже, — сказал Роман.

— Чего тебе страшно? Ты уезжаешь. Там море, солнце, нормальные люди.

— Мам, я еду не в рекламный буклет. Я еду один. В чужой город. В сорок шесть. С чемоданом, в котором половина вещей не нужна, потому что я не понимаю, кто я там буду. Мне страшно, что я уеду и ничего не изменится. Что я просто перевезу себя старого в новую квартиру. Мне страшно, что сыну всё равно. Мне страшно, что ты возненавидишь меня. Мне страшно, что я останусь здесь и возненавижу тебя. Мне страшно, что я похож на отца и умру с чистыми страницами.

— У отца паспорт был, — сказала мать тихо.

Роман застыл.

— Ты знала?

— Конечно. Я сама его заставила сделать. Хотела в Прагу. Он сказал: потом. Я сказала: ладно. Мы очень культурно похоронили Прагу в ящике с документами.

Роман усмехнулся сквозь боль.

— Почему ты мне не сказала?

— А ты спрашивал?

Он молчал.

— Рома, — сказала мать. — Я не хочу, чтобы ты умирал здесь из-за моей старости.

Он закрыл лицо рукой.

— Мам.

— Но я хочу, чтобы ты иногда звонил. Не только когда что-то случилось. И чтобы не исчезал как твой отец в свои новости. И чтобы сказал мне, когда снова полетишь. Не бывшая жена. Ты.

— Скажу.

— И сейчас я всё равно приеду.

— Мам.

— Не спорь. Я не как якорь. Я как мать. Это разные вещи, хотя дети часто путают.

Роман посмотрел на Павла. На Семёна. Потом на чемодан.

— Приезжай, — сказал он.

Мать выдохнула так, что это было слышно через телефон.

— Палату скажи.

Он сказал. Она отключилась только после того, как три раза уточнила этаж, отделение, фамилию врача, нужна ли еда, можно ли передать тапки, не холодно ли ему, и почему голос у него такой, будто он опять не ел. Роман положил телефон на одеяло и долго молчал.

— Ну? — спросил Семён.

— Она привезёт еду, — сказал Роман.

— Значит, разговор прошёл успешно.

— И тапки.

— Тогда почти идеально.

Роман засмеялся. Смех сорвался быстро, стал похож на кашель, потом на что-то мокрое, но он не закрыл лицо. Просто сидел, взрослый мужчина с чемоданом у кровати, пропущенным рейсом, больным сердцем или больной свободой, и наконец выглядел не пассажиром, не беглецом, не новым человеком, а сыном, которому разрешили уехать не исчезая.

Позже приехала его мать. Нина Павловна. Маленькая, плотная, в бордовом пальто, с платком, пакетом еды, тапками, шарфом, зарядкой, яблоками, банкой котлет, хотя котлеты в кардиологическом наблюдении выглядели как акт семейного саботажа. Она вошла в палату так, будто одновременно собиралась обнять сына, отчитать больницу и проверить, достаточно ли чистый подоконник.

— Ты похудел, — сказала она первым делом.

— Мам, я лежу тут три часа.

— И уже видно.

Она поставила пакеты, села рядом, взяла его руку. Роман хотел отдёрнуть по привычке, но не отдёрнул. Нина Павловна держала его ладонь и смотрела на него так, будто он одновременно взрослый мужчина и мальчик с разбитой коленкой. Это, наверное, и есть материнское зрение: неумение выбрать одну версию ребёнка.

— Ты улетишь? — спросила она.

Роман посмотрел на чемодан.

— Не сегодня.

— Потом?

Он улыбнулся.

— Не люблю теперь это слово.

— Тогда когда?

— Когда врачи разрешат. И когда я скажу всем нормально. Тебе. Сыну. Себе, наверное.

Нина Павловна кивнула. Потом достала из пакета маленький предмет. Старый загранпаспорт отца.