Дежурный Бог - Алексей Андреевич Корнелюк

— Я передам, — сказал Павел. — Потом вернусь.

— Не потом, — сказал Семён.

Павел вздохнул.

— Хорошо. Сейчас передам. Потом вернусь. Это разные «потом».

— Следите за ними. Они размножаются.

Артём Кузьмин лежал в хирургии на втором этаже. Мужчина лет сорока пяти, плотный, с испуганными глазами человека, который всеми силами старается выглядеть спокойным. Перед операцией люди становятся особенно прозрачными. Одни шутят, другие молчат, третьи злятся на медсестёр, четвёртые пишут завещательные сообщения и стирают. Артём делал вид, что смотрит телевизор, хотя телевизор показывал передачу про ремонт дачного туалета, а звук был выключен.

— Передача, — сказал Павел, входя.

Артём повернулся.

— От кого?

— От сестры. Ольга Валерьевна.

— Она приезжала?

— Да. Просила сказать: «Люськин шарф приехал».

Лицо Артёма изменилось мгновенно. Как будто в него вернули часть крови, но вместе с ней и боль. Он взял пакет, достал шарф. Серый, крупной вязки, немного растянутый, с одним неровным краем. Провёл по нему ладонью.

— Спасибо, — сказал он.

— Не мне.

— И вам тоже.

— Вы без него не спите?

Артём усмехнулся.

— Оля сказала?

— Да.

— Врёт. Я вообще нормально сплю.

Он прижал шарф к груди так, что ложь сама вышла из палаты и закрыла за собой дверь.

— Жена вязала? — спросил Павел.

— Люся. У неё всё получалось криво. Шарфы, пироги, парковка, жизнь со мной. А я любил, когда она вязала. Сидит, ругается, петли считает, потом сбивается, потом говорит: «Будешь носить как есть, если любишь». Вот я и носил.

Павел кивнул.

— Операция утром?

— Да.

— Боитесь?

Артём хотел сказать «нет». Это было видно. Мужчины в таких палатах отвечают «нет» заранее, как автомат. Потом посмотрел на шарф.

— Да, — сказал он. — Очень.

— Скажите сестре?

— Она и так знает. Она вообще всё знает, зараза. В детстве я разбил вазу, спрятал осколки за шкаф, она через два часа сказала: «Мама, Артём хочет тебе кое-что сказать». Сдала меня родная кровь.

— Сейчас тоже сдала.

— Да. Хорошо, что сдала.

Павел вышел из палаты с ощущением, что сделал маленькую, почти смешную вещь: передал шарф. Но чем больше он жил в этой больнице последних дней, тем меньше верил в маленькие вещи. Они всё время оказывались входами в большие комнаты.

— Передали? — спросил Борисыч.

— Передал.

— И что?

— Сказал спасибо. Боялся. Шарф помог.

Борисыч кивнул, будто Павел отчитался о выполнении служебной задачи. Но бутерброд он отложил.

— Ну вот, — сказал Семён. — Дверь сегодня сработала в обе стороны.

— Семён, я тебе сейчас этой дверью объясню, — буркнул Борисыч.

— Вы злитесь не на меня.

— А на кого?

— На ночь, когда вас не пустили.

Павел медленно повернулся к Семёну. Борисыч застыл.

— Ты чего несёшь?

Семён не улыбался. Совсем.

— Была ночь. Вас не пустили. Или вы сами не вошли. С тех пор вы следите, чтобы у всех было «по правилам», потому что если правила виноваты, то человек свободен от выбора.

Борисыч встал. Большой, тяжёлый, с лицом, на котором вдруг не осталось ни шутки, ни охранной грубости.

— Закрой рот, — сказал он тихо.

Павел напрягся.

— Семён.

— Я закрою, — сказал Семён. — Но оно всё равно внутри говорит.

— Не при нём, — сказал Борисыч, кивнув на Павла.

— Тогда при себе, — ответил Семён.

Борисыч сел обратно. Руки у него дрожали. Он взял бутерброд, положил, снова взял, опять положил.

— Идите вы оба, — сказал он. — Работать мешаете.

Павел не ушёл.

— Борис Степанович.

— Что?

— Что было?

— Ничего не было.

Семён тихо сказал:

— «Ничего» обычно самое тяжёлое.

Борисыч посмотрел на него с усталой ненавистью.

— Жена была. Вот что было. Лежала здесь. Не в этом корпусе, в старом. Сердце. Ночью позвонила соседка по палате, сказала: приезжай, ей плохо, она тебя зовёт. Я приехал. Меня не пустили. Посещения закончились, реанимация, режим, врач занят, ждите утра. Я тогда ещё служил. У меня удостоверение было. Мог устроить, мог пройти, мог поднять всех. Но стоял и думал: правильно же, режим. Если нельзя, значит нельзя. Я всю жизнь людей за нарушение порядка гонял. Сам что, буду? Сел на лавку. Просидел до пяти утра. В пять вышла медсестра и сказала, что всё.

Он говорил ровно. Слишком ровно. Как человек, который повторял эту историю внутри себя много лет, каждый раз меняя детали, но не финал.

— Она звала, — сказал он. — А я сидел у двери и уважал порядок.

Павел молчал. Перед ним вдруг оказался не Борисыч у входа, не грубая мебель больницы, не весёлый охранник с бутербродом, а мужчина, который однажды не открыл дверь и теперь всю жизнь сторожит все двери, чтобы хоть как-то объяснить себе ту ночь.

— Вы не знали, — сказал Павел.

Борисыч усмехнулся.

— Знал. Не про смерть. Про то, что надо идти. Вот это знал. Ногами знал. Руками знал. А головой сказал: нельзя. Голова у меня всегда была дисциплинированная. Вот с ней и живу.

Семён поставил стаканчик на стол.

— Вы не порядок уважали.

— А что?

— Вы боялись войти.

Борисыч резко посмотрел на него, но теперь уже без силы.

— Конечно, боялся. Она умирала. Чего, по-твоему, люди в такие комнаты рвутся? Потому что смелые? Нет. Потому что если не войдёшь, потом всю жизнь будешь сидеть у входа и проверять бахилы.

Павел увидел, как у Борисыча подрагивает нижняя челюсть. Старый участковый, охранник, человек-стол, человек-дверь, вдруг стал просто вдовцом, которого однажды не пустили к жене, а он согласился.

— Как её звали? — спросил Павел.

Борисыч посмотрел на него удивлённо. Видимо, в больнице все знали, что он вдовец, но мало кто спрашивал имя. Люди часто говорят «жена умерла», и имя исчезает, будто смерть автоматически переводит человека в категорию.

— Нина, — сказал он. — Нинка. Она ненавидела, когда я говорил «Нинка». Значит, Нина.

— Она бы вас ругала? — спросил Семён.

— За что?

— За ту ночь.

Борисыч подумал. Долго. Потом покачал головой.

— Нет. Вот в этом и беда. Она бы сказала: «Ну что ты, Боря, ты же не знал». И я бы ещё больше себя возненавидел. Она добрая была. С добрыми жить трудно после