Дежурный Бог - Алексей Андреевич Корнелюк

— Зачем?

— Возьми.

— Мам.

— Не как груз. Как предупреждение. Страницы не любят, когда их оставляют чистыми.

Семён, стоявший в дверях, тихо сказал:

— Мудрая женщина.

Нина Павловна резко повернулась.

— А вы кто?

— Семён.

— Врач?

— Нет.

— Тогда почему стоите и слушаете семейный разговор?

— Профессиональная деформация.

Она прищурилась.

— Вы странный.

— У вас сын с чемоданом в больнице, а странный я?

Нина Павловна посмотрела на Романа. Тот впервые за весь день улыбнулся почти спокойно.

— Он местный, мам. Дежурный по лишнему багажу.

— Тогда пусть посмотрит твой чемодан, — сказала она. — Наверняка половину глупостей набрал.

— Мам.

— Что мам? Ты в детстве в лагерь взял три книги, шахматы и одну майку. Я тебя знаю.

— Я уже взрослый.

— Поэтому майки две?

Семён рассмеялся. Павел тоже. Лёша, проходивший мимо с картой, остановился у двери и улыбнулся. Роман посмотрел на всех и вдруг сам рассмеялся. Не до конца свободно, но уже не из защиты. Просто потому что мать приехала, чемодан стоял рядом, рейс улетел, сердце стучало, паспорт отца лежал на одеяле, и новая жизнь, кажется, впервые стала не побегом, а чем-то, к чему можно будет подойти без сирены скорой.

Вечером Павел вышел из палаты и увидел у окна Семёна. Тот держал в руках багажную бирку, красную, оторвавшуюся от ручки чемодана.

— Зачем вам?

— Роман выбросил.

— И вы подобрали?

— У меня слабость к вещам, которые думали, что знают пункт назначения.

Павел прислонился к стене.

— Вы думаете, он улетит?

— Думаю, да.

— А мать?

— Будет плакать, звонить, ругаться, спрашивать про еду, присылать фотографии кота, которого у неё нет, потому что заведёт от тоски. Жить будет.

— А он?

— Если повезёт, тоже.

— А если нет?

Семён посмотрел на него.

— Тогда вернётся. Возвращение — не всегда поражение. Иногда человек должен уехать, чтобы перестать быть заложником. Иногда — вернуться, чтобы перестать быть беглецом. Главное — не путать одно с другим.

Павел достал телефон. Ольга не отвечала на его сообщение про суп уже несколько часов. Раньше он бы начал додумывать: передумала, закрылась, злится, смеётся над ним, устала, встретила кого-то, не хочет. Теперь он просто посмотрел на экран и убрал телефон обратно. Не всякая тишина — отказ. Иногда человек тоже собирает чемодан внутри себя и не знает, что оставить, а что взять.

— Вы когда-нибудь уезжали? — спросил Павел.

Семён долго молчал. Потом сказал:

— От себя — много раз.

— Помогло?

— Куда там. Этот пассажир всегда проходит на борт без билета.

Павел улыбнулся.

— А от людей?

— Люди сами уезжают. Я чаще провожаю.

— Куда?

Семён посмотрел в конец коридора. Там лампа мигала, лифт открывался и закрывался, кто-то вёз каталку, где-то плакала женщина, где-то смеялась Надя по телефону с отцом, который, судя по интонации, снова требовал соль.

— По-разному, доктор, — сказал Семён. — Кто в Лиссабон. Кто домой. Кто туда, где уже не нужен чемодан.

Павел не ответил. В коридоре стало тихо на одну секунду, как бывает в больнице между двумя вызовами. Эта секунда была почти мирной. Потом из палаты Романа донёсся голос Нины Павловны:

— Рома, ты это есть не будешь, я понимаю, но хотя бы понюхай, я старалась!

Роман ответил:

— Мам, у меня сердце.

— Вот именно, ему нужна домашняя поддержка!

Лёша в конце коридора засмеялся. Надя крикнула из-за поста:

— Домашнюю поддержку сначала согласовать с врачом!

Борисыч откуда-то добавил:

— А если котлеты лишние, охрана готова к ответственности!

Павел прочитал записку, когда зашёл проверить показатели. Улыбнулся. Потом поправил одеяло и вышел.

— Вы всё ещё с ней?

— Думаю, куда прикрепить.

— К ведру.

— Почему к ведру?

— Вы же тоже всё время куда-то катите свой лишний багаж.

Семён посмотрел на него, потом неожиданно рассмеялся. Тихо, устало, по-настоящему.

— Растёте, доктор.

— Боюсь, это временно.

— Всё временно. Поэтому и важно.

Павел пошёл к посту. В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Ольги: «Суп остался. Завтра вечером можешь зайти. Без обещаний».

Он остановился, прочитал, и внутри что-то очень осторожно сдвинулось. Не надежда ещё. Скорее ручка чемодана, которую человек наконец отпустил на секунду.

Он написал: «Приду. Без обещаний. Но честно».

Отправил.

Глава 9. Борисыч у двери

Борисыч охранял больницу так, будто она могла сбежать. Он сидел у главного входа на своём посту — деревянный стол, монитор с камерами, журнал посетителей, термос, бутерброд, стопка бахил, старая куртка на спинке стула — и смотрел на людей с выражением человека, которому жизнь давно всё объяснила, но он всё равно требует документы. Его звали Борис Степанович, но полное имя в больнице не прижилось. Полные имена нужны в паспортах, некрологах и кабинетах начальства. В больнице люди быстро становятся Надями, Павлами Андреевичами, Лидиями Аркадьевнами, Семёнами, Палычами и Борисычами. Так проще кричать через коридор, когда кто-то потерял сознание, потерял бахилы или потерял терпение.

Борисыч был большим, квадратным, с седыми усами, которые жили отдельной дисциплинированной жизнью, и руками бывшего человека в форме. До больницы он двадцать семь лет служил участковым, потом ушёл на пенсию, посидел дома три месяца, понял, что дома его никто не боится и не слушается, и устроился в охрану. Сначала в торговый центр, где подростки воровали жвачку с таким видом, будто совершают революцию. Потом на склад, где главным преступлением было исчезновение туалетной бумаги. Потом в больницу, где он наконец почувствовал: вот место, которое действительно нуждается в охране, потому что сюда каждый день пытаются прорваться любовь, паника, вина, надежда, родственники без бахил, курьеры с пиццей, скандалисты, плакальщицы, люди «на минуточку» и те, кто уверен, что если очень громко сказать «я жена», стены реанимации обязаны раздвинуться.

Борисыч не был злым. Он был дверью. Двери вообще редко бывают злыми, просто у них работа такая: стоять между «можно» и «нельзя» и принимать на себя всё, что люди не успели сказать болезни. На Борисыча кричали чаще, чем на врачей. Врачей всё-таки боялись, от них зависело. Борисыч был безопаснее: на него можно было вылить страх за мать, за мужа, за ребёнка, за то, что не успел, не приехал, не заметил, не простил, не сказал. Он выслушивал: «Вы кто