Дежурный Бог - Алексей Андреевич Корнелюк

— Потому что умер отец, — сказал он наконец. — Вот смешно, да? Отец умер, и я решил уехать. Не мать, не сын, не кризис среднего возраста, не новая работа. Отец. Хотя мы с ним почти не говорили последние годы. Он лежал в своей квартире, смотрел телевизор, ругал всех, экономил на лампочках и звонил мне, когда что-нибудь ломалось. Я приезжал, чинил, раздражался, он давал советы, я злился, потом мы оба молчали. А когда он умер, я разбирал его шкаф и нашёл старый загранпаспорт. Представляете? Загранпаспорт. Он получил его в шестьдесят три и никуда не поехал. Ни разу. Там ни одной визы. Чистые страницы. Человек всю жизнь прожил с паспортом для выхода, но так и не вышел.

Семён поднял глаза. Павел тоже молчал.

— Я стоял с этим паспортом на кухне, — продолжил Роман, — и понял: вот она, моя наследственность. Не давление, не нос, не привычка ворчать. Чистые страницы. У меня тоже всё было «потом». Потом уеду. Потом сменю работу. Потом разведусь нормально, без этой мерзкой тихой войны. Потом поговорю с сыном. Потом скажу матери, что я не её муж, не её костыль, не её единственный смысл. Потом начну. И вдруг отец лежит в морге, а его паспорт смотрит на меня пустыми страницами. Я пошёл и купил билет.

— И не поговорили с матерью, — сказал Семён.

Роман резко повернулся.

— А вы бы поговорили?

— Я бы увильнул, а потом всю дорогу думал.

— Вот и я увильнул. Только дорога оказалась короче.

— Почему стало плохо в такси? — спросил Павел.

Роман усмехнулся.

— Водитель включил радио. Там песня играла. Глупая. Старая. Мать её любила. Отец ненавидел. Они всегда из-за неё спорили на даче. Мать включала, отец говорил: «Выключи этот вой», она говорила: «Это не вой, это душа», он говорил: «Душа у тебя фальшивит». И я в такси услышал эту песню. С чемоданом, паспортом, билетом, красивой новой жизнью. И вдруг понял, что мать сейчас дома. Одна. Она не знает, что я уехал. То есть знает, что могу, но не знает, что прямо сейчас. Я представил, как она звонит вечером, а я где-то между Стамбулом и Лиссабоном. И у меня… — Он провёл рукой по груди. — Вот.

Павел кивнул. В последние дни он всё чаще слышал, как тело говорило за человека то, что человек не решался сказать словами. Сердце, спина, горло, давление, бессонница, обморок у кассы. Организм становился последним честным родственником. Он не умеет вежливо отложить правду.

— Значит, испугались не смерти, — сказал Павел.

— А чего?

— Что успеете улететь.

Роман посмотрел на него с ненавистью, которая почти сразу превратилась в усталость.

— Возможно.

Семён тихо сказал:

— Иногда человек покупает билет в новую жизнь, а тело вызывает скорую в старую.

— Красиво, — сказал Роман. — Бесполезно.

— Красивое часто бесполезно. Но запоминается.

Павел назначил наблюдение, предупредил, что ближайшие часы Роман точно никуда не летит, и вышел в коридор. Лёша догнал его.

— Думаете, сердце?

— Думаю, сердце. Только не всё видно на ЭКГ.

— А рейс?

— Рейс улетит без него.

— Ему будет хуже?

— От пропущенного рейса? Возможно. От того, что не умрёт в самолёте от страха, — лучше.

У поста Надя разбирала лекарства. Вид у неё был недосыпный, но в кармане торчала маленькая бритва для отца. Павел заметил и улыбнулся.

— Что? — спросила она.

— Ничего. Бритва.

— Попросил. Сказал, если я приду, а он будет похож на старого пса из подворотни, то это удар по семейному престижу.

— Пойдёте?

— После смены. С одним контейнером.

— С супом?

— С кашей. Пусть страдает.

В этот момент телефон Романа, оставшийся у него на тумбочке, начал звонить так громко, что даже в коридоре было слышно. Звонок повторился. Потом ещё раз. Павел посмотрел в палату. Роман сидел на кровати и не брал трубку. Просто смотрел на экран. Звонок прекратился. Через десять секунд начался снова.

— Мать? — спросил Семён, появившийся рядом.

— Не знаю.

— Знаете.

Павел вернулся в палату. На экране крупно светилось: «Мама». Роман смотрел на телефон, как на гранату.

— Возьмите, — сказал Павел.

— Нет.

— Она всё равно узнает.

— Пусть позже.

— У нас в этой больнице слово «позже» плохо работает.

Роман закрыл глаза.

— Я не могу сейчас.

— Можете не говорить всё. Но возьмите.

— Вы не понимаете.

Павел сел на стул рядом. Чемодан стоял между ними, как третье лицо.

— Понимаю больше, чем хотелось бы.

Телефон продолжал звонить. Роман взял его, но не нажал. Рука дрожала. Потом звонок сбросился. На экране появилось уведомление: пять пропущенных.

— Она теперь поднимет всех, — сказал он. — Бывшую, сына, соседку, полицию, похоронное бюро, если найдёт. У неё талант тревоги. Она может из одного непринятого звонка построить многоэтажный дом с подвалом.

— Напишите, — сказал Павел. — Если говорить трудно.

— Что?

— Что вы живы. Что в больнице. Что перезвоните.

Роман усмехнулся.

— «Мам, я жив, просто не улетел, потому что у меня, возможно, сердце и точно голова».

— Можно без последней части.

Он набрал сообщение. Стирал. Набирал. Стирал. Семён стоял у окна и молчал, что уже само по себе было событием. Наконец Роман написал: «Мам, я в больнице. Жив. Не паникуй. Потом объясню».

Павел посмотрел на последнее слово.

— Роман Андреевич.

— Что?

— Не «потом».

Роман выругался бы, если бы эта книга позволяла, но книга не позволяла, поэтому он просто посмотрел так, что фраза всё равно прозвучала в воздухе без букв. Стер «потом объясню». Написал: «Позвоню через пять минут».

— Через пять? — спросил Павел.

— Вы садист?

— Через пять.

Роман отправил. Через секунду телефон снова зазвонил. Он вздрогнул.

— Она не умеет читать?

— Матери читают только первую фразу. Остальное мешает тревоге.

Роман сбросил. Написал: «Через пять минут. Пожалуйста». Телефон замолчал.

Эти пять минут Роман провёл как человек перед операцией без наркоза. Пил воду, вставал, садился, проверял чемодан, открывал паспорт, закрывал, смотрел на билет, на Павла, на Семёна, на окно. Павел остался. Сам не понял, почему. Формально мог уйти. Но человек сказал «через пять минут», и теперь кто-то должен был помочь ему не сбежать в шестую.

— А если