Дежурный Бог - Алексей Андреевич Корнелюк

Галина подняла глаза. Увидела Лёшу.

— Вы молодой врач?

Он кивнул.

— Лёша, — сказал Павел. — Алексей Миронов.

Лёша сделал шаг вперёд.

— Галина Сергеевна… Мне очень жаль.

Голос дрогнул. Он ненавидел себя за это, Павел видел. Но Галина вдруг протянула руку и взяла его за пальцы.

— Вы старались.

Лёша не выдержал.

— Недостаточно.

— Нет, — сказала она. — Вы на него смотрели. Не только на эти ваши штуки. На него. Он это чувствовал. Он всегда понимал, когда человек рядом живой.

Лёша молчал. Галина отпустила его руку.

— Он вам грубил?

— Нет.

— Жаль. Значит, сил уже мало было. Он хорошим людям всегда немного грубил. Чтобы не расслаблялись.

Павел увидел, как у Лёши по щеке всё-таки пошла слеза. Одна. Он быстро вытер её, но Галина заметила.

— Не стесняйтесь, — сказала она. — Я бы на его месте тоже хотела, чтобы по мне хоть один врач заплакал. А то они все как шкафы ходят.

Семён у двери тихо сказал:

— Шкафы тоже плачут. Просто внутрь.

Павел посмотрел на него, но не стал одёргивать. Галина услышала и кивнула.

— Этот тоже? — она показала на Павла.

— Этот особенно, — сказал Семён.

— Семён.

— Молчу, доктор.

Галина вдруг сказала:

— А табуретку можно забрать?

— Конечно, — ответил Павел. — Она ваша.

— Она больничная.

— Теперь ваша.

— Почему?

Павел посмотрел на шатающуюся табуретку.

— Потому что он просил не выкидывать.

Галина провела рукой по облупленному краю.

— Он бы починил.

— Можно я? — спросил Лёша вдруг.

Все посмотрели на него.

— Что?

— Я попробую починить. Не сейчас. В комнате персонала, если найдётся отвёртка. Или клей. Я не очень умею, но… могу попробовать.

Галина смотрела на него долго. Потом кивнула.

— Попробуйте. Только если будет криво, не переживайте. У нас дома всё, что Витя чинил, тоже потом жило своим характером.

Лёша взял табуретку. Держал её как что-то очень важное. Наверное, важнее, чем блокнот, фонендоскоп, все выученные схемы. Павел вдруг понял: парень не мог вернуть человека, но мог не выкинуть его последнюю просьбу. И это не «мало». Иногда это всё, что остаётся живым сделать для мёртвого.

Вечером Лёша чинил табуретку в комнате персонала. Нашёлся старый набор инструментов Борисыча, у которого, как выяснилось, было всё: отвёртка, плоскогубцы, изолента, шурупы, неизвестная деталь от неизвестного механизма и печенье, завернутое в салфетку, «на случай морального падения». Надя принесла чай. Раиса Ильинична попросила передать, что «молодой доктор очень хороший, только ему надо есть». Лидия Аркадьевна сказала, что интерну «страдание к лицу, но пусть не увлекается». Тимур нарисовал маленький автобус и попросил передать «тому дяде, который умер», но Павел решил пока не объяснять ему всё устройство мира и просто взял рисунок.

Лёша сидел над табуреткой, сосредоточенный, с красными глазами. Нога держалась плохо. Он пробовал так и так, ругался без грубых слов, выдыхал, начинал заново.

— Не выходит, — сказал он.

— Вы врач, а не столяр, — заметил Павел.

— Но я обещал.

— Значит, сделаем вместе.

Павел сел рядом. Они вдвоём держали табуретку, крутили шуруп, подкладывали кусок плотного картона, потом изоленту, потом нашли подходящую деревянную щепку, которую Семён откуда-то принёс со словами: «Не спрашивайте. У дерева тоже бывают донорские ситуации». Через полчаса табуретка всё ещё была кривоватая, но уже не падала.

— Стоит, — сказал Лёша.

— Почти.

— Почти — это медицинский термин?

— В нашей больнице — да.

Семён постучал по табуретке пальцем.

— Жить будет.

Лёша посмотрел на него.

— Табуретка?

— И вы.

Галина забрала табуретку около семи вечера. Пришла с дочерью и внучкой. Внучке было лет шесть. Она держала рисунок автобуса и очень серьёзно спросила, где дед. Галина присела перед ней и сказала: «Деда больше не будет с нами так, как раньше. Но мы заберём его табуретку, потому что он велел». Девочка подумала, потом спросила: «А дед будет знать?» Галина посмотрела на Павла, потом на Семёна, потом на Лёшу с его помятым халатом и красными глазами.

— Думаю, да, — сказала она.

Лёша передал табуретку. Девочка потрогала ножку.

— Она кривая.

— Чинил молодой врач, — сказала Галина.

Девочка посмотрела на Лёшу.

— Вы плохо чините.

Лёша впервые за день улыбнулся по-настоящему.

— Я учусь.

— Врачом?

— И табуретки тоже.

— Тогда ладно.

Они ушли. Галина несла пакет с вещами мужа, дочь — документы, внучка — рисунок, а табуретку нёс Борисыч до самого выхода, потому что «у нас тут всё-таки учреждение, а не самообслуживание скорби». Семён шёл рядом и почему-то молчал. Павел смотрел из коридора, как эта странная процессия спускается к лифту: семья, охранник, санитар, табуретка. Никакой торжественности. И всё же в этом было больше уважения к умершему, чем в любых правильных формальностях.

Позже, уже ночью, Павел нашёл Лёшу у автомата. Тот стоял с пластиковым стаканчиком и не пил. Автомат сегодня выдал кофе с первого раза, что выглядело подозрительно, как внезапная доброта чиновника.

— Как вы? — спросил Павел.

Лёша пожал плечами.

— Не знаю.

— Это нормальный ответ.

— Я думал, вы скажете: привыкайте.

Павел встал рядом.

— Я уже сказал глупость сегодня. Второй раз не хочу.

Лёша посмотрел на него.

— А вы привыкли?

Павел долго молчал. Потом сказал:

— Нет. Просто много лет делал вид.

— Помогает?

— Работать — да. Жить — плохо.

Лёша кивнул. Сделал глоток кофе, поморщился.

— Это пить нельзя.

— Добро пожаловать в профессию.

— Я сегодня думал уйти.

— Я знаю.

— А вы?

— Что я?

— Вы когда-нибудь хотели уйти?

Павел посмотрел на тёмный коридор. В конце горела лампа. У поста Надя что-то писала. Далеко, в седьмой палате, Лидия Аркадьевна, наверное, спала с выражением главной актрисы на репетиции вечности. Где-то Тимур видел сон. Где-то Вера Григорьевна, возможно, разогревала себе остатки супа и читала неотправленное сообщение отца. Где-то Ольга не знала, что делать с его поздней честностью. Всё это было больницей. Всё это было жизнью, которая никак не хотела укладываться в профессиональную защиту.

— Каждый год, — сказал Павел. — Иногда каждый день.

— Почему не ушли?

Ответ пришёл не сразу. Старый ответ был бы: потому что профессия, ответственность,