Дежурный Бог - Алексей Андреевич Корнелюк

— Спасибо.

— Не мне.

Она посмотрела на Павла. Потом на столик с иконами. Потом снова на Семёна.

— Я не знаю, кому.

— Тогда начните с сына.

Она кивнула и пошла за медсестрой. Быстро, почти бегом, прижимая пакет к груди. Мандарины внутри ударялись друг о друга, как маленькие оранжевые сердца.

Павел остался с Семёном у молитвенного уголка. В тишине электрическая лампадка снова мигнула, потом загорелась ровнее.

— Сейчас вы скажете, что это Бог ответил, — сказал Павел.

— Нет.

— Удивительно.

— Это хирург ответил. Анестезиолог ответил. Медсёстры ответили. Санитарка, которая вовремя довезла анализ, тоже ответила. Бог редко работает без людей, доктор. У него с кадрами всегда сложная история.

Павел вдруг устало сел на стул. Тот самый, где сидела Тамара. Стул был тёплый после неё. Это почему-то смутило. Чужое тепло всегда доказывает присутствие сильнее любых слов.

— А если бы он умер? — спросил Павел.

— Кто?

— Сын Тамары.

— Тогда ей всё равно нужно было бы место, где можно сказать правду.

— И это всё?

— Нет. Но иногда «всё» человеку не поднять. Тогда дают «сейчас».

Павел закрыл глаза. На секунду. Перед ним сразу всплыли все последние ночи: Селиванов с телефоном, Вера с коротким «я не спала», Лидия Аркадьевна с красными губами, Тимур с открытыми глазами, Надя у лифта, автомат, высыпающий стаканчики, Тамара, кричащая Богу про мандарины. Больница будто перестала быть местом, где люди просто болеют. Она стала огромным залом ожидания, где каждый держит свой пакет: мандарины, камни, телефоны, соль, игрушечные машинки, обиды, страхи, всё, что человек успел собрать, пока думал, что живёт обычную жизнь.

— Я не верю, — сказал Павел тихо. Уже без вызова.

— Знаю.

— Тогда почему вы всё время говорите со мной так, будто я должен?

— Вы никому ничего не должны.

— Даже Богу?

— Особенно ему. Долг — плохая замена любви.

Павел открыл глаза.

— Вы уверены, что вы санитар?

— Сегодня — да.

— А вообще?

Семён взял со стола упавший молитвослов, аккуратно положил его рядом с иконой. Потом повернулся к Павлу.

— Вообще, Павел Андреевич, человек всегда спрашивает «кто ты?», когда боится спросить «что со мной?».

— Вы уходите от ответа.

— Конечно. Ответы люди быстро ставят на полку и перестают смотреть. А вопрос ходит за ними по коридору. Вопрос полезнее.

— Вы раздражаете.

— Это тоже начало.

— Чего?

— Честности.

Павел встал. Ему действительно пора было идти. Его ждали не философские вопросы, а живые пациенты, которые не обязаны были страдать от того, что врач застрял между старым санитаром и собственным неверием. У выхода он остановился.

— Семён.

— Да?

— Если Бог приходит санитаром, почему он не приходит врачом?

Семён улыбнулся. Не насмешливо. Почти грустно.

— Потому что врач всё время думает, что должен спасти. А санитар знает: иногда надо просто убрать после того, что человек не смог вынести.

Павел ничего не ответил. Вышел в коридор. Там было светло, шумно и буднично. Кто-то спорил у регистратуры. Где-то плакал ребёнок. Из лифта вышла Тамара, уже без прежнего мёртвого лица, с пакетом мандаринов в руках. Она шла за медсестрой, маленькая, сутулая, почти счастливая и всё ещё испуганная. Увидев Павла, кивнула ему, как знакомому. Не как врачу. Как человеку, который случайно был рядом, когда она впервые позволила себе кричать не в подушку.

Павел поднялся на третий этаж. У автомата стоял Борисыч и тряс аппарат за бок.

— Снова сдачу не даёт, — сообщил он мрачно.

— Оставьте его, — сказал Павел.

— Как оставить? Он мне десять рублей должен.

— Может, ему нужнее.

Борисыч посмотрел на Павла с подозрением.

— Павел Андреевич, вы это сейчас в каком смысле?

— Ни в каком.

— Странные вы стали. Это всё Семён?

— Возможно.

— Опасный старик.

— Очень.

Павел прошёл дальше. У поста Надя писала что-то в журнале. Глаза у неё были красные, но лицо спокойнее. Она подняла голову.

— В травматологии просили передать, что мой отец требует суп.

— Соль?

— Обязательно. И хлеб. И чтобы я не делала вид, что умею готовить. Значит, живой.

— Это хорошая новость.

— Это спорно, но да.

Телефон в кармане завибрировал. Павел достал его. Сообщение от Ольги: «Вечером могу. Но если ты опять будешь говорить как на обходе, я уйду».

Он прочитал два раза. Потом написал: «Постараюсь говорить как человек».

Стер. Слишком правильно. Написал: «Я постараюсь не прятаться».

Посмотрел. Отправил.

В конце коридора Семён мыл пол. Обычная картина. Ведро, швабра, старый халат, серый свитер. Никакого грома. Никакого сияния. Только мокрый след на линолеуме и свет из окна, который падал ему на плечо.

Павел хотел пройти мимо, но остановился.

— Семён.

— Да, доктор?

— Если вы скажете кому-нибудь, что я сидел в молитвенном уголке, я добьюсь вашего увольнения.

— За молитвенный уголок не увольняют.

— За вас найдётся.

— Не сомневаюсь.

— Я не молился.

— Я тоже.

— Что вы там делали?

Семён выжал тряпку. Вода стекла в ведро с тихим грязным звуком.

— Дежурил.

Павел посмотрел на него. Потом на коридор. Потом на свои руки. На руках были следы ручки, маленькая царапина и сухость от постоянного мытья. Обычные руки врача. Ничего святого. Ничего страшного. Просто руки человека, который много лет лечил тела и только сейчас начал подозревать, что сам давно стоит под дверью чего-то важного, не решаясь войти.

— Я всё равно не верю, — сказал Павел.

Семён кивнул.

— Ничего. Иногда Бог тоже в вас верит не сразу.

Павел хотел возмутиться, но не успел. Из палаты позвали:

— Доктор!

Он пошёл на голос. Как всегда. Только теперь этот голос почему-то звучал не как вызов функции, а как зов человека.

Глава 7. Интерн, который ещё хотел спасать

Лёша Миронов пришёл в больницу с чистым халатом, и это сразу выдавало в нём новичка. Чистый халат в городской больнице выглядел почти вызывающе, как белая рубашка на похоронах, где все давно поняли правила цвета. Халат у Лёши ещё не успел пропахнуть кофе из автомата, хлоркой, чужим потом, тревогой родственников и тем особым больничным воздухом, который проникает в ткань так глубоко, что потом не отстирывается даже отпуском. Он ходил быстро, но не от усталости, а от избытка