Дежурный Бог - Алексей Андреевич Корнелюк

Она говорила уже не шёпотом. Не красиво. Не молитвенно, если понимать молитву как ровный голос и правильные слова. Она говорила как мать, которая наконец перестала обслуживать собственный страх приличием. Пакет с мандаринами упал набок, один мандарин выкатился и остановился у ботинка Павла. Он наклонился, поднял его и вдруг вспомнил Селиванова, его дочь Веру, телефон на тумбочке, слово «утром». У каждого была своя молитва, подумал он. Кто-то просит позвонить дочери. Кто-то просит камень. Кто-то просит, чтобы ребёнок уснул. Кто-то просит вернуть сдачу. Кто-то просит дать ещё один скандал с сыном, потому что даже скандал — это жизнь, если человек рядом.

Тамара замолчала. В молитвенном уголке стояла тишина. Не больничная, не пустая. Та самая тишина после правды, когда слова уже сделали своё и теперь всем нужно привыкнуть к воздуху.

— Ну как? — спросил Семён.

— Страшно, — сказала она.

— Зато честно.

— А если он не услышал?

— Бог?

Она кивнула.

Семён посмотрел на лампадку. Электрический огонёк мигал от плохого контакта. Очень больничное чудо: даже лампадка работала через раз.

— Тамара, — сказал он, — люди часто думают, что Бог слышит только правильные слова. А он в основном слышит то, что под словами. Иногда человек всю жизнь читает молитвы и ни разу не говорит с ним. А иногда орёт в углу больницы про мандарины — и это первый настоящий разговор.

— Вы правда не верите? — спросил Семён вдруг.

Павел обернулся.

— Что?

— Вы же хотели сказать. У вас лицо человека, который уже приготовил речь.

— У меня нет речи.

— У вас их много. Просто вы называете их диагнозами.

Тамара тихо сидела на стуле, словно после долгой ходьбы. Павел понял, что Семён смотрит уже не на неё, а на него. И почему-то в маленьком молитвенном углу стало тесно.

— Нет, — сказал Павел. — Я не верю.

— Почему?

— Вы серьёзно хотите поговорить об этом здесь?

— А где лучше? В ресторане? На конференции? У автомата, который крадёт сдачу? Здесь вполне подходящее место. Склад сломанных стульев, молитвослов, мать с мандаринами, врач с усталым лицом. Почти собор.

— Потому что если Бог есть, — сказал Павел резко, — больница должна быть его главным местом работы. Не храм. Не красивые горы. Не рассветы для открыток. Больница. Вот здесь. В палате, где старик не успевает позвонить дочери. В детском отделении, где ребёнок не спит, потому что охраняет мать. В онкологии, где женщина красит губы перед тем, как услышать, что времени мало. В реанимации, где родственники стоят под дверью и готовы обещать всё что угодно, лишь бы открыть её на две минуты. Если он есть, он должен быть здесь круглосуточно. А я его что-то не вижу.

Павел замолчал. Сам удивился, сколько злости было в голосе. Тамара подняла на него глаза. Не осуждающе. Скорее с благодарностью: он сказал вслух то, что она боялась сказать.

Семён слушал спокойно. Не перебивал. Только подвинул ногой мандарин, который снова пытался укатиться.

— Может, вы не туда смотрите, — сказал он.

— Конечно. Это любимый ответ всех верующих. Бог есть, просто ты плохо смотришь.

— Не всех. Мой ответ хуже.

— И какой же?

Семён встал. Подошёл к Павлу. Не близко, но достаточно, чтобы тот увидел морщины у него вокруг глаз, тонкий шрам у левой брови, седую щетину на подбородке. Никакого сияния. Никакой тайны. Просто старый санитар, который пах мылом, мокрым полом и яблоком.

— Он здесь, — сказал Семён. — Но вы ждёте начальника, а он приходит санитаром. Вы ждёте грома, а он приносит стакан воды. Вы ждёте, что он отменит смерть, а он садится рядом, когда смерть уже вошла в палату. Вы хотите, чтобы он доказал вам своё существование так, как доказывают теорему. А он всё время доказывает иначе: через людей, которые вдруг не проходят мимо.

Павел смотрел на него и чувствовал, что злится уже не потому, что не согласен. А потому, что часть его, самая уставшая и самая спрятанная, слишком хорошо понимает, о чём говорит этот невыносимый старик.

— Удобно, — сказал Павел. — Всё, что человек сделал хорошего, записать на Бога. А всё плохое оставить человеку.

— Нет. Хорошее тоже человеку. И плохое человеку. Бог не бухгалтер.

— Тогда кто?

— Тот, кто не уходит, даже когда человек делает всё, чтобы остаться одному.

Тамара вдруг сказала:

— Мой муж так молчал перед смертью. Я тогда думала, он не хочет со мной говорить. А потом поняла: он просто не знал как. Я сидела рядом и вязала. Делала вид, что занята, чтобы не спрашивать страшное. Он умер, а я так и не спросила, чего он боялся. Потом много лет думала: если Бог был в комнате, почему он за нас не поговорил?

Семён повернулся к ней.

— А вы бы послушали?

Она молчала. Потом покачала головой.

— Не знаю.

— Вот и он не всегда знает, как войти туда, где люди всё заставили мебелью из страха.

Павел усмехнулся, но без прежней злости.

— Вы сейчас Бога оправдываете?

— Нет. Я людей не обвиняю.

— Разница тонкая.

— Самая толстая на свете.

Снизу донёсся шум. Голоса, быстрые шаги, кто-то позвал врача. Павел уже повернулся к выходу, но в коридоре появилась молодая медсестра из операционного блока. Лицо у неё было усталое, но спокойное.

— Тамара Сергеевна?

Женщина вскочила так резко, что стул ударился о стену.

— Да. Это я.

— Операция закончилась. Врач сейчас выйдет к вам. Состояние тяжёлое, но стабильное. Его переводят под наблюдение.

Тамара стояла, держась за спинку стула. Слово «стабильное» в больнице было странным подарком: оно не обещало счастья, но отодвигало край. Иногда этого достаточно, чтобы человек снова почувствовал пол под ногами.

— Жив? — спросила она.

Медсестра кивнула.

— Жив.

Тамара закрыла лицо руками. Не заплакала сразу. Сначала засмеялась. Маленьким, сорванным смешком, каким смеются люди, которых отпустила невидимая рука с горла. Потом уже пошли слёзы. Молитвослов упал на стул. Пакет с мандаринами окончательно завалился набок. Семён поднял его и поставил ровно.

— Идите, — сказал он. — Только мандарины не забудьте. Он их теперь обязан съесть хотя бы из уважения к вашему скандалу с Богом.

Тамара неожиданно взяла его