Дежурный Бог - Алексей Андреевич Корнелюк

Семён посмотрел на него с интересом.

— А вы не проводите?

— Я врач.

— Да, это вы часто говорите, когда надо быть человеком.

Павел почувствовал, как внутри щёлкнуло раздражение. У Семёна была способность говорить негромко, без нажима, но попадать туда, куда люди обычно ставят шкаф.

— Семён, у меня обход.

— Конечно. Бог подождёт, у него график свободнее.

Женщина испуганно посмотрела то на одного, то на другого, будто стала свидетелем семейной ссоры между врачом и санитаром, в которой почему-то участвовал Бог.

— Я сама найду, — сказала она быстро. — Не надо. Спасибо.

— Я проведу, — сказал Семён.

— Не надо отвлекаться от работы.

— Это и есть работа.

Павел усмехнулся.

— Мыть полы?

— Не дать человеку заблудиться, когда он держит в руках мандарины и страх. Полы подождут. Они у нас терпеливее живых.

Женщина посмотрела на Семёна уже иначе. В больнице люди быстро чувствуют, кто говорит с ними как с помехой, а кто как с человеком. Ей, видимо, давно говорили как с помехой.

— Меня Тамара зовут, — сказала она.

— Семён.

— Я за сына молиться хочу. Ему операцию делают. Или сделали. Мне не говорят толком. Говорят: ждите. Я жду. Я умею ждать. Но сегодня как-то плохо умею.

Семён кивнул, будто услышал самую нормальную фразу на свете.

— Сегодня у всех с ожиданием напряжённо. Пойдёмте.

Павел должен был уйти. Правда должен был. У него были палаты, подписи, звонок из лаборатории, пациент с ухудшением на втором, Лидия Аркадьевна, которая попросила передать сыну, что камень положить «не к фруктам, а ко мне», Тимур, который снова спросил про дежурного ночи, Надя, ушедшая к отцу с пакетом творога и солью. У Павла всегда было много причин уйти. Причины были настоящие, крепкие, в белых халатах. Но почему-то он пошёл за ними. Не рядом. На несколько шагов позади. Так, чтобы в любой момент можно было сделать вид, что ему просто по пути.

Тамара остановилась на пороге.

— Здесь?

— Здесь, — сказал Семён. — Не Люрды, конечно. Но Бог, если не капризничает, помещается и на двух квадратных метрах.

Павел поморщился.

— Вы не могли бы хоть здесь без ваших шуток?

— А вы считаете, Бог шуток не понимает?

— Я считаю, что женщина волнуется за сына.

— Поэтому ей нужна не ваша серьёзная физиономия, а место, где можно выдохнуть.

Тамара будто не слышала их. Она подошла к столику, поставила пакет с мандаринами на пол и достала молитвослов. Потом не открыла. Просто прижала к груди. Стояла так несколько секунд. Потом села на стул и вдруг сказала:

— Я не знаю, что читать.

Семён сел рядом.

— А вы не читайте.

— Как не читать?

— Говорите.

— Что?

— Что есть.

— Так нельзя.

— Кому нельзя?

— Ну… неправильно. Надо молитву.

— Тамара, если у вас сын на операционном столе, а вы стоите перед Богом и думаете, правильно ли расставили слова, значит, вы его с начальником перепутали.

Она посмотрела на него с испугом и надеждой одновременно.

— Разве можно своими словами?

— А вы с сыном по бумажке разговариваете?

— Нет.

— Вот и здесь не обязательно.

— Я злюсь, — сказала Тамара наконец.

Семён кивнул.

— Уже лучше.

— На него.

— На сына?

— Нет. На Бога.

Павел поднял глаза. Женщина сказала это тихо, но так, будто призналась в преступлении. Она сама испугалась своих слов, сразу перекрестилась, потом опустила руку.

— Простите, — прошептала она.

— Не мне, — сказал Семён.

— Ему.

— Думаете, он не слышал до того, как вы сказали?

Тамара закрыла глаза. Губы у неё дрожали.

— Он хороший мальчик. Нет, уже мужчина. Сорок лет почти. Но для меня мальчик. Всегда болел редко, работал, женился, развёлся, молчаливый стал, как отец. Я ему говорила: приди к врачу, у тебя лицо серое. Он говорил: «Мам, не начинай». Я не начинала. А надо было начинать. Надо было орать, тащить, ругаться, не знаю. А я деликатная. Всю жизнь деликатная. С мужем была деликатная, когда он пил чай молча и умирал внутри себя. С сыном деликатная. С врачами деликатная. Со всеми деликатная. И вот сижу теперь в углу между складом и регистратурой, а сын там, и я даже не знаю, жив он или нет.

Павел хотел сказать, что операции бывают разные, что ей сообщат, когда будет информация, что не надо заранее думать худшее. Но язык не повернулся. Потому что это были слова из мира, где мандарины лежат в пакете, а мать умеет ждать. А Тамара сейчас была в другом мире: там деликатность становилась виной, любовь — запоздалой тревогой, а Бог — адресатом жалобы, которую страшно отправить.

— Говорите ему это, — сказал Семён.

— Кому?

— Тому, на кого злитесь.

— Нельзя злиться на Бога.

— Можно.

— Это грех.

— Гораздо хуже делать вид, что вы не злитесь, а потом всю жизнь разговаривать с ним через стиснутые зубы.

Павел не выдержал.

— Семён.

— Что?

— Может, не надо решать за Бога, на что ему можно злиться?

Семён повернулся к нему.

— А вы сейчас за кого переживаете? За Бога или за свой порядок в голове?

— Я переживаю за женщину, которой вы говорите опасные вещи.

— Опасно не злиться. Опасно молчать, когда душа уже хрипит.

— Душа не медицинский термин.

— Поэтому вам с ней так трудно.

Тамара слушала их, уже не плача. На её лице появилось странное выражение: как будто два мужчины спорили о двери, а она вдруг поняла, что может войти.

— Я не хочу, чтобы он умер, — сказала она.

Семён сразу повернулся к ней.

— Вот.

— Что вот?

— Началось.

— Я не хочу, — повторила она, и голос стал громче. — Слышишь? Я не хочу, чтобы он умер. Не хочу быть правильной. Не хочу говорить «на всё воля». Не хочу быть сильной. Не хочу, чтобы мне потом говорили: «Держитесь». Я держалась всю жизнь. У меня уже руки болят держаться. Я хочу, чтобы он вышел. Чтобы я на него накричала. Чтобы он сказал: «Мам, не начинай». Чтобы я всё равно начала. Чтобы он ел эти мандарины, хотя он их не любит. Чтобы я ему сказала, что он дурак, потому