Дежурный Бог - Алексей Андреевич Корнелюк

Надя резко повернулась.

— Папа.

— Молчи. Ты с утра на ногах. Вид у тебя хуже, чем у меня, а я официально сломан. Иди домой.

— Я посижу ещё.

— Не надо.

— Опять не надо?

Он поморщился.

— Не так.

— А как?

Михаил Ильич посмотрел на Павла с выражением «ну вот, видите, началось, женщины требуют точности». Потом на Семёна, который уже стоял в дверях, хотя его никто не звал. Потом на дочь.

— Я хочу, чтобы ты отдохнула, — сказал он с трудом. — Вот как. Довольна?

Надя стояла у окна с салфеткой в руке. Глаза у неё стали красными, но она не плакала. Павел подумал, что для неё эта фраза прозвучала, наверное, громче любого «прости». Отец, который всю жизнь требовал, чтобы она была удобной, впервые потребовал, чтобы она отдохнула. Криво, грубо, через команду, но всё же.

— Не командуй моей заботой, — сказала она тихо.

— А ты моей.

Семён кивнул.

— Прекрасно. Два инвалида любви начали переговоры.

— Семён, — сказал Павел и Надя одновременно.

Михаил Ильич вдруг засмеялся. Кашляюще, коротко.

— А мне нравится. Инвалид любви. Это про меня. Надька, запиши в карту.

— В твоей карте и так места нет.

— Значит, на полях. Я всю жизнь на полях жил, мне привычно.

Надя села обратно. Не потому что отец разрешил, а потому что теперь сама выбрала. Это было видно. Села, взяла яблоко, начала чистить маленьким складным ножом. Кожура пошла длинной тонкой лентой. Михаил Ильич смотрел на её руки.

— Ты в детстве всегда просила, чтобы я кожуру одной лентой снял, — сказал он.

— Ты снимал и говорил, что если порвётся, я выйду замуж за дурака.

— И что?

— Порвалась.

— Я предупреждал.

— Папа.

— Что?

— Я не вышла замуж.

Он удивлённо посмотрел на неё, будто вспомнил это только сейчас. В его представлении дочь, возможно, всё ещё была девочкой с яблоком, потом женщиной на сменах, потом раздражением в телефоне. Он не очень представлял её одиночество как отдельный факт.

— Почему? — спросил он.

Надя усмехнулась.

— Некогда было. Я чужих стариков облизывала.

Михаил Ильич опустил глаза.

— Я гадость сказал.

— Да.

— Специально.

— Знаю.

— Чтобы ты разозлилась.

— Получилось.

— А пришла всё равно.

Она протянула ему кусок яблока.

— Ешь.

Он взял. Жевал долго. Потом сказал:

— Я не хотел, чтобы ты одна была.

— А сделал всё, чтобы была.

— У меня талант.

— Большой.

Они посмотрели друг на друга. И вдруг в этом взгляде было столько общего прошлого, что Павелу захотелось выйти. Не потому что неловко. Потому что такие моменты принадлежат только тем, кто прожил до них через все свои ошибки.

Он вышел. Семён остался в дверях ещё на секунду, потом тоже вышел.

— Что? — спросил Павел.

— Ничего.

— У вас лицо «ничего».

— Сегодня правда ничего. Иногда люди сами работают.

— С вашей солонкой.

— Солонка — это инструмент. Как скальпель, только честнее.

Вечером Надя всё-таки ушла домой. Перед уходом она зашла к Павлу на пост. Вид у неё был усталый, но другой. Не легче. Легче не становится после одного супа и одного яблока. Но в её усталости появилась не только обязанность, а что-то похожее на право.

— Он попросил завтра принести бритву, — сказала она.

— Это хорошо?

— Не знаю. Сказал, что не собирается лежать как бродяга, если дочь всё равно таскается.

— Очень тёплая формулировка.

— У нас семейный стиль.

— Вы придёте?

Надя посмотрела на него.

— Приду. Но не до смены. После. И не с пятью контейнерами, а с одним.

— Почему?

— Потому что я не пищеблок. Я дочь.

Павел кивнул.

— Хорошее различие.

— Я учусь.

Она уже пошла, но остановилась.

— Павел Андреевич.

— Да?

— Вы тогда сказали, что можно быть живой. Это было… вовремя.

— Я не сам придумал.

— Догадываюсь.

Она посмотрела в сторону коридора, где Семён спорил с Борисычем о том, можно ли считать больничный кисель жидким строительным материалом.

— Он странный.

— Очень.

— Но иногда полезный.

— Опасная характеристика для санитара.

— Для врача тоже.

Она ушла. Павел смотрел ей вслед. У лифта Надя достала телефон, набрала сообщение, потом передумала и позвонила. Кому — он не слышал. Может, отцу, хотя только что от него ушла. Может, себе домой, чтобы услышать тишину. Может, никому: просто проверила, что теперь у неё есть право звонить не только по необходимости.

Поздно ночью Павел снова оказался у травматологии. Не специально. В больнице «не специально» всё чаще приводило его туда, где что-то не было закончено. Михаил Ильич не спал. Дверь в палату была приоткрыта. Старик сидел на кровати и смотрел на солонку. На тумбочке рядом лежала длинная яблочная кожура, свернувшаяся почти кругом.

— Не спится? — спросил Павел.

— Вы все тут ходите ночью, как налоговая совесть.

— Болит?

— Нормально.

Павел посмотрел на него.

— Если вы сейчас врёте, Надя узнает.

— Шесть, — буркнул старик. — Может, семь. Довольны?

— Уже лучше.

Павел сделал пометку, обещал передать врачу отделения, поправил стакан воды. Михаил Ильич вдруг сказал:

— Она маленькая всё время за мной ходила. Надька. Я в гараж — она за мной. Я ей говорю: девчонкам в гараже делать нечего. А она стоит в дверях и молчит. Потом я ей дал гайку. Большую такую. Она носила её в кармане неделю. Мать ругалась, что платье оттягивает. А она говорила: это папина.

Павел молчал.

— Потом выросла. Стала умная. Сильная. Как мать. Только мать мягче была.

— Надя тоже мягкая.

— Где?

— Там, где вы не смотрите.

Михаил Ильич усмехнулся.

— Наглый вы врач.

— Заблудившийся.

— Ага.

Он помолчал.

— Я ей жизнь испортил?

Павел не ответил сразу. Вопрос был слишком прямой для ночи, но именно ночью такие и выходят.

— Не всю, — сказал он.

Старик посмотрел на него.

— Хороший ответ. Неприятный.

— Другого нет.

— А можно ещё не всё испортить?

Павел вспомнил Веру с супом, Геннадия Петровича с письмом сыну, Сергея Палыча с морем в тазике, Раису Ильиничну со стаканом воды, Лёшу с табуреткой, себя у двери Ольги. В этой больнице