Дежурный Бог - Алексей Андреевич Корнелюк

Семён тоже услышал. Не сказал ничего. Только посмотрел. Павлу стало неприятно.

— Когда стабилизируется, — добавил он.

— Конечно, доктор, — сказал Виктор Николаевич. — Потом.

Он произнёс это без упрёка. Но слово уже было испорчено всеми предыдущими главами жизни, и Павелу оно прозвучало как маленький удар.

К полудню состояние Виктора Николаевича ухудшилось. Сначала не драматично. Чуть больше слабости, чуть хуже показатели, холодный пот, тревога в глазах жены. Лёша первым заметил изменение дыхания. Он почти вбежал к Павлу в ординаторскую, где тот пытался подписать три карты одновременно и не думать о том, что Ольга на его утреннее сообщение ответила только: «Я не знаю, что с этим делать». Это была честная фраза, и поэтому особенно трудная.

— Павел Андреевич, девятая палата, Корнеев. Мне кажется, ему хуже.

— Кажется или хуже?

— Хуже.

Лёша помогал. Руки у него дрожали, но он держался. Павел видел боковым зрением его лицо: бледное, напряжённое, всё ещё надеющееся. У молодых врачей в первые минуты тяжёлой ситуации на лице бывает особый свет. Они ещё верят, что если делать всё правильно, мир обязан ответить правильно. Павел когда-то тоже так верил. Потом узнал, что мир не договороспособен.

— Галина Сергеевна, выйдите, — сказала Надя.

— Нет, я…

— Выйдите, пожалуйста.

— Витя!

Виктор Николаевич повернул голову к жене. На секунду в шуме, движении, медицинской спешке возникла крошечная человеческая пауза. Он посмотрел на неё и сказал:

— Галка, табуретку не выкидывай.

Она заплакала.

— Дурак ты, Витя.

— Знаю.

Через сорок минут Виктор Николаевич умер.

— Время смерти — двенадцать сорок семь.

Лёша стоял у кровати. Маска съехала ему на подбородок. Глаза были огромные, мокрые и злые.

— Нет, — сказал он.

Павел повернулся.

— Лёша.

— Мы можем ещё.

— Нет.

— Но показатели… Он же…

— Всё.

— Павел Андреевич, ещё несколько минут.

— Нет.

Слово вышло жёстко. Слишком жёстко, но иначе сейчас нельзя было. Лёша смотрел на Виктора Николаевича так, будто тот имел право передумать. Как будто смерть — это пациент, которого можно уговорить соблюдать рекомендации.

— Мы сделали всё, — сказала Надя тихо.

Лёша резко снял перчатки. Бросил их в контейнер. Попал мимо. Наклонился, поднял, бросил правильно. В этом маленьком правильном движении было столько отчаянной попытки сохранить порядок, что Павлу стало больно.

— Я скажу жене, — сказал Павел.

— Я, — сказал Лёша.

Павел посмотрел на него.

— Нет.

— Я был с ним. Я должен.

— Не сейчас.

— Почему? Потому что я интерн?

— Потому что вы сейчас не выдержите.

Лёша побледнел ещё сильнее.

— А вы выдержите?

Вопрос ударил. Не грубо, не специально. Просто молодой врач ещё не знал, что иногда попадает в людей без защиты.

— Да, — сказал Павел.

— Потому что привыкли?

Павел молчал секунду.

— Потому что сейчас надо.

Он вышел в коридор. Галина стояла у стены, обхватив себя руками. Рядом с ней Семён держал табуретку. Это было нелепо, почти жестоко: жена, ожидающая новостей, и санитар с шатающейся табуреткой, которую её муж уже не починит. Но в больнице нелепость часто точнее торжественности.

Галина посмотрела на Павла и всё поняла до слов. Родственники иногда понимают раньше, чем врач успевает открыть рот. Лицо врача, дверь, тишина за спиной, чужие глаза — всё сообщает новость быстрее языка.

— Нет, — сказала она. — Нет.

Павел подошёл ближе.

— Галина Сергеевна…

— Не говорите.

Он остановился.

— Не говорите, — повторила она. — Если вы не скажете, может, ещё нет.

Павел почувствовал, как старое врачебное движение поднимается в нём: мягко, чётко, по протоколу сообщить. Но он вспомнил Тамару с мандаринами. Веру с супом. Раису Ильиничну с «мне больно». Люди не нуждаются в красивых формулировках, когда реальность уже стоит перед ними. Иногда им нужно, чтобы ты не торопился забить последний гвоздь словом.

— Я рядом, — сказал он тихо.

Галина смотрела на него. Потом лицо её сломалось. Она не упала. Не закричала. Просто как будто стала меньше. Тело взрослой женщины вдруг потеряло каркас, который держался на слове «Витя». Семён поставил табуретку к стене и успел подхватить её за локоть. Она схватилась за его халат.

— Он же утром говорил, что домой хочет, — сказала она. — Он же табуретку хотел посмотреть. Господи, да что же это… Он же вчера внучке обещал. Она ему рисунок делала. Автобус. Он сказал: «Принесёшь — я повешу». Куда она теперь принесёт?

Семён не отвечал. Просто держал. Павел стоял рядом и понимал, что все его слова лишние. Смерть Виктора Николаевича была медицинским фактом, но для Галины она была сломанной табуреткой, неувиденным рисунком, рейсом, который не закончился, и фразой «Галка, не выкидывай», сказанной вместо «люблю», потому что мужчины вроде Виктора Николаевича так и любят: через мебель, просьбы, ворчание и инструкции.

— Можно к нему? — спросила она.

— Да, — сказал Павел. — Сейчас подготовим, и вы зайдёте.

— Не готовьте его, — сказала она вдруг. — Не надо. Я его всяким видела.

Павел кивнул.

— Хорошо.

Он вернулся в палату. Лёши там уже не было. Надя убирала молча, с тем особым уважением, которое хорошие медсёстры проявляют к телу после того, как борьба закончена. Павел помог. Не потому что надо было, а потому что руки требовали работы, чтобы голова не начала думать слишком громко.

— Где Лёша? — спросил он.

— Вышел, — сказала Надя. — Быстро.

— Куда?

— Думаю, на лестницу. Все туда ходят после первого раза.

Павел посмотрел на неё.

— Вы помните свой первый?

— Конечно. Женщина после операции. Я тогда думала, что если буду очень хорошей медсестрой, никто при мне не умрёт. Дура была.

— Не дура.

— Ладно. Молодая.

Павел вышел искать Лёшу. Нашёл его на пожарной лестнице между третьим и четвёртым этажом. Там пахло пылью, старой краской и холодом. Окно было приоткрыто, и в щель тянуло мартовским воздухом. Лёша сидел на ступеньке, согнувшись, локти на коленях. Чистый халат теперь был помят, на рукаве — серое пятно. Фонендоскоп висел на шее как ненужная награда.

— Вы меня выгнать пришли? — спросил он, не поднимая головы.

— Нет.

— Тогда сказать, что это бывает?

Павел сел на ступеньку выше. Не сразу. Сначала постоял. Потом понял, что если останется стоять, будет выглядеть как начальство.