Дежурный Бог - Алексей Андреевич Корнелюк

что каждый таскает свою, доктор. Кто-то на колёсиках, кто-то на посту охраны, кто-то в кармане телефона, кто-то в груди. Главное — однажды понять, с какой стороны ты стоишь.

Павел хотел ответить, но не нашёл фразы. И, к собственному удивлению, не стал искать. Иногда молчание тоже может быть открытой дверью.

Внизу Борисыч поднялся, чтобы впустить женщину с ночной передачей. Сначала посмотрел в журнал, потом на пакет, потом на фотографию Нины. Женщина сказала что-то тихое. Борисыч взял пакет, кивнул и сам понёс его внутрь.

Глава 10. Девочка, которая рисовала Бога

Соня сидела на полу возле окна между хирургией и лестницей и рисовала Бога. Ей было семь лет, может, восемь, но в больнице дети быстро становятся то младше, то старше своего возраста, в зависимости от того, кто сейчас выходит из-за двери. На ней был жёлтый свитер с вытянутыми рукавами, джинсы с вышитым котом на коленке и красные кроссовки, один шнурок развязался, но она его не замечала. Волосы заплетены в две косы, одна уже развалилась и торчала в сторону, как маленький бунт против семейной аккуратности. Рядом на стуле сидел её отец — Денис, мужчина лет тридцати пяти, с лицом человека, который за последние четыре часа десять раз пытался стать взрослым и каждый раз проваливался. Он держал в руках телефон, но не смотрел в него. Просто сжимал, как камень. Телефон иногда загорался, показывал сообщения, звонки, время, но Денис будто боялся любого движения: нажмёшь не туда — и мир окончательно подтвердит, что жена в операционной, ребёнок на полу, а ты ничего не можешь сделать, кроме как запрещать ребёнку сидеть на холодном.

— Соня, встань с пола, — сказал он устало.

— Я рисую.

— На стуле рисуй.

— На стуле Бог не помещается.

Денис закрыл глаза. Павел Сомов, проходивший мимо с картой, остановился. Не потому, что хотел вмешаться. Просто фраза зацепила его за халат.

— Почему не помещается? — спросил он.

Соня подняла голову. Посмотрела на Павла внимательно, без детской робости. Дети в больнице быстро понимают, кто врач, кто родственник, кто просто ходит с важным видом, а кто может ответить не совсем глупо.

— Потому что у него руки длинные.

— Насколько?

Она показала обеими руками в разные стороны, едва не ударив карандашом по стене.

— До всех.

Павел посмотрел на лист. Рисунок был на обороте какого-то бланка, видимо, Денис дал ей первую попавшуюся бумагу. На рисунке было больничное здание с множеством окон, маленькие люди в кроватях, кривой лифт, облако, похожее на картошку, и человек с очень длинными руками. В одной руке у него было ведро, в другой — что-то вроде лампочки. На голове у человека был не нимб, а, кажется, шапка. Или волосы. Или плохо получившаяся мысль. Под ногами — синие полосы, возможно, вода.

— Это Бог? — спросил Павел.

— Да.

— Почему с ведром?

— Потому что тут грязно.

Павел молчал секунду. Потом сказал:

— Справедливо.

Денис поднял глаза.

— Простите. Она просто… У нас мама на операции. Ей надо чем-то заниматься.

— Нормально, — сказал Павел.

— Я не мешаю, — сказала Соня.

— Ты сидишь на полу.

— Пол никому не нужен.

— Соня.

— Что? Он всё равно грязный.

Из-за угла появился Борисыч. Он нёс две пачки бахил и пакет с передачей. После ночи с фотографией Нины на посту он внешне не изменился: те же усы, та же походка, тот же взгляд человека, который может одним «куда?» остановить небольшую армию родственников. Но Павел уже видел: у двери что-то сдвинулось. Борисыч стал чаще смотреть не только на журнал, но и на руки людей. Если человек держал пакет, шарф, детскую куртку, рисунок, он теперь задерживал взгляд на секунду дольше. Инструкция жила, но рядом с ней поселилась память.

— Так, — сказал Борисыч. — Кто у нас тут художественное училище открыл?

— Я, — ответила Соня. — Рисую Бога.

Борисыч остановился.

— Серьёзная заявка.

— Он у меня с ведром.

— Хороший вариант. В нашей больнице без ведра никуда.

Денис устало сказал:

— Борис Степанович, нам сказали ждать здесь. Я не знал, куда её деть.

— Я вас не гоню. Просто пол холодный.

— Я ей сказал.

— А она художник, — сказал Борисыч. — Художники народ непослушный. У меня жена тоже занавески вешала как хотела. Я говорил: Нина, криво. Она говорила: зато живо. Так и жили, криво и живо.

Павел посмотрел на него. Борисыч будто сам не заметил, что сказал о жене вслух. Раньше он бы запер эту фразу у себя под столом рядом с фотографией.

— У вас жена умерла? — спросила Соня.

Денис резко наклонился.

— Соня, нельзя.

Борисыч поднял руку.

— Можно. Умерла.

— А вы её рисовали?

— Нет. Я рисовать не умею.

— А зря. Если нарисовать, человек немножко есть.

Денис закрыл лицо ладонью. Павел ожидал, что Борисыч отшутится или уйдёт. Но тот присел на корточки рядом с Соней. Большой, тяжёлый, нелепый рядом с её жёлтым свитером.

— Думаешь? — спросил он.

— Конечно. Вот если я маму нарисую, она быстрее проснётся.

Денис резко встал.

— Соня.

В голосе было не раздражение, а страх, слишком долго притворявшийся родительским контролем.

— Что? — Она посмотрела на него снизу вверх. — Ты сам сказал, она спит.

— Я сказал, операция идёт.

— А потом она будет спать?

— Да.

— А потом проснётся?

Денис открыл рот. Закрыл. Взрослые всё время думают, что дети задают вопросы, на которые надо ответить правильно. На самом деле дети чаще проверяют, не останутся ли они одни в комнате с вопросом. Денис не знал, что сказать. Он был отцом, мужем, взрослым мужчиной, держал телефон, документы, пакет с детским соком, но в эту секунду у него не было ни одного слова, которое можно было бы дать дочери без риска разрушить что-то в ней или в себе.

Павел сел на край подоконника.

— Мы все хотим, чтобы она проснулась, — сказал он.

Соня посмотрела на него.

— А если нет?

Денис тихо сказал:

— Не надо так.

— Надо, — сказала она. — Оно у меня в голове. Если не сказать, оно там стучит.

Павел почувствовал, как эта фраза попала куда-то глубоко. Оно у меня в голове. Если не сказать, оно