Дежурный Бог - Алексей Андреевич Корнелюк

— Вот, — сказал он.

— Что?

— Вы только что сделали больше, чем получили бы от моего ответа.

— Поправил руку?

— Да.

— Это мелочь.

— Для живого — мелочь. Для беспомощного — мир не совсем бросил.

Павел устало потёр лицо.

— Вы уходите.

— Нет. Я рядом.

— Это не ответ.

— Это лучший из тех, что у меня есть.

Павел посмотрел на рисунок.

— А если Соня права?

— Дети часто правы неправильно. В этом их сила.

— Значит, вы не Бог?

Семён улыбнулся. Очень слабо.

— Доктор, если человек встречает Бога только в старом санитаре, значит, у Бога либо плохая кадровая политика, либо человек слишком долго смотрел не туда.

— Вы опять.

— А вы опять хотите поймать ветер в банку для анализов.

Павел тихо рассмеялся. Не потому что было смешно. Потому что устал биться об эту стену, которая всё время оказывалась дверью без ручки.

Поздно ночью Павел пошёл наверх по лестнице, потому что лифт временно стал философской проблемой. На площадке между этажами он услышал женский голос. Тихий. Не разговор. Скорее выдох, случайно ставший словом.

— Ну пожалуйста.

Павел остановился. Дверь скрипнула под его рукой. На ступеньке ниже, у стены, сидела Анна Викторовна. Та самая заведующая, которая днём могла одним взглядом привести в порядок полкоридора. Сидела на бетонной ступеньке, сняв одну туфлю, массируя пальцы ноги через тонкий чулок. Белый халат был расстёгнут, волосы немного выбились из гладкого пучка, на коленях лежал телефон. Лицо без обычной собранности выглядело странно молодым и очень усталым. Перед ней на ступеньке стоял бумажный стаканчик с остывшим чаем, нетронутый. Анна Викторовна не плакала. Люди её типа редко плачут в явном виде. Они просто перестают моргать, и вокруг глаз появляется блеск, который можно принять за свет лампы, если очень хочется не вмешиваться.

— Простите, — сказал Павел. — Я не знал, что здесь занято.

Она подняла голову. На секунду в глазах мелькнуло раздражение, потом она снова стала собой, насколько это было возможно на ступеньке без одной туфли.

— Лестница не кабинет, Павел Андреевич.

— Но иногда лучше кабинета.

— Вы теперь тоже начали говорить как ваш санитар?

— Это заразно.

— Я заметила.

Она надела туфлю, но не встала. Это было почти признанием поражения. Анна Викторовна в нормальном состоянии встала бы сразу, застегнула халат, убрала телефон и превратила случайную слабость в деловое поручение. Сейчас не встала.

— С Анной Сергеевной всё без изменений? — спросил Павел.

— Тяжёлая. Давление держим. Риски высокие. Если переживёт ночь, шансы будут лучше. Если нет — не будут.

— Вы сказали Денису?

— Я сказала всё, что можно сказать без гадания.

— Он спрашивал про прогноз?

— Он спрашивал, умрёт ли жена. А рядом спал ребёнок. Прогноз в таких ситуациях — это не цифры, а нож, который ты должен держать так, чтобы никого не порезать сильнее необходимого.

Павел сел на ступеньку напротив. Не рядом, ниже. Так было легче разговаривать: не начальник и врач, не заведующая и подчинённый другой службы, а два человека на лестнице, где все должности плохо держатся на бетоне.

— Вы устали, — сказал он.

Анна Викторовна усмехнулась.

— Наблюдательно. Это у вас новая диагностическая школа?

— Стараюсь смотреть не только в анализы.

— Опасная привычка. Потом начнёте видеть слишком много.

— Уже.

Она посмотрела на рисунок Сони на стене.

— Это тоже ваш санитар повесил?

— Да.

— Ребёнок рисует Бога с ведром. Санитар вешает это на пожарной лестнице. Врач защищает ребёнка от правил. Охранник держит у себя на посту рисунок с надписью «можно, если любишь». У нас больница или художественный кружок мистического уклона?

— Пока больница.

— Вот именно. Пока.

Она взяла стаканчик, сделала глоток, поморщилась.

— Остывший.

— Принести новый?

— Не надо. Я не пациент.

— Это не только пациентам.

Анна Викторовна посмотрела на него долгим взглядом.

— Вам правда стало хуже, Павел Андреевич.

— В смысле?

— Вы стали добрее. Для врача это осложнение.

— Я думал, наоборот.

— Нет. Добрый врач должен иметь очень крепкий каркас. Иначе его разберут на части. Вы раньше держались за раздражение. Это плохой, но надёжный материал. Сейчас вы его сняли, а нового каркаса ещё нет.

— А вы? — спросил он.

— Что я?

— Ваш каркас из чего?

Она улыбнулась без радости.

— Из расписания, приказов, протоколов, чужой недисциплинированности и хорошей обуви. Сегодня обувь подвела.

— А внутри?

— Внутри, Павел Андреевич, у всех примерно одно и то же. Просто у некоторых там есть табличка «посторонним вход воспрещён».

— А если посторонний уже вошёл?

— Тогда его нужно оформить задним числом.

Он тихо рассмеялся. Анна Викторовна тоже почти улыбнулась. Потом лицо её снова стало серьёзным.

— Я сегодня пыталась найти вашего Семёна.

Павел поднял глаза.

— В каком смысле?

— В прямом. После истории с ребёнком и рисунками я решила, что пора хотя бы понять, чьей службе он подчиняется. Хозяйственная часть? Подрядчики? Санитарная служба? Сестринский персонал? У нас по документам хаос, но не настолько. Я запросила список ночных санитаров по корпусу.

Павел молчал.

— Семёна там нет, — сказала она.

По лестнице снизу донёсся глухой хлопок двери. Где-то заработал лифт, потом снова затих. Павел смотрел на Анну Викторовну и почему-то не удивился так, как должен был. Странно. Эта новость не упала сверху. Она просто подтвердила трещину, которая давно шла по стене реальности.

— Может, он числится в другой службе, — сказал Павел.

— Я проверила.

— Подрядчик?

— Нет.

— Временный?

— Нет.

— Старый сотрудник, которого забыли внести?

— Павел Андреевич, у нас забывают выдавать халаты, закрывать заявки, менять лампы, иногда забывают, что врач после суток тоже человек. Но человека, который каждый день ходит по корпусу с ведром, невозможно полностью забыть в документах. Особенно если он вмешивается в работу отделений, разговаривает с родственниками, забирает удлинители, приносит солонки и устраивает у входа богословие с охраной.

— Все его видят, — сказал Павел.

— Да.

— Надя знает. Борисыч знает. Пациенты знают.

— Поэтому я пока не вызываю психиатра ни вам, ни себе.

— Спасибо.

— Не за что. Я практичный человек. Массовые галлюцинации не моя специальность.

Они сидели молча. Павел вдруг вспомнил, что