Дежурный Бог - Алексей Андреевич Корнелюк

считал её человеком, который в погоне за порядком постепенно высушил всё, что когда-то привело её в медицину. Оба, возможно, ошибались частично. Это самое неприятное в людях: они редко бывают неправы целиком.

— Через пятнадцать минут пусть ребёнка уведут в холл, — сказала она. — Здесь будут перевозить пациента.

— Хорошо, — сказал Денис быстро.

— И не загромождайте проход.

Она ушла. Воздух после неё немного расслабился.

— Она злая? — спросила Соня.

— Нет, — сказал Павел. — Усталая.

— Как Бог?

Семён посмотрел на неё.

— Бог тоже устаёт?

— Конечно, — сказала Соня. — Если у него руки до всех.

Павел не сразу понял, почему эта фраза ударила так сильно. Может, потому что он посмотрел на Семёна в тот момент. Старый санитар стоял с ведром, тряпкой, лицом, на котором вдруг проступила такая усталость, что все его шутки, загадки, точные слова и невозможные появления показались не чудом, а тяжёлой сменой без конца.

— Соня, — сказал Денис тихо. — Давай дорисовывай, и пойдём.

— Я ещё маму не нарисовала.

— Нарисуй.

Она взяла красный карандаш. Нарисовала маленькую фигурку в окне больницы. Длинные волосы, улыбка, рука поднята. Потом рядом нарисовала себя и Дениса. Денис получился очень худой и с огромным телефоном в руке.

— Это я? — спросил он.

— Да.

— Почему телефон такой большой?

— Потому что ты в него прячешься.

Борисыч издал звук, похожий на подавленный кашель. Павел отвернулся к окну. Семён смотрел в пол.

— А это мама? — спросил Денис.

— Да. Она в окне.

— Почему не рядом?

Соня задумалась.

— Пока там. Но видит.

Денис сглотнул.

— Хорошо.

Из операционного блока вышла медсестра. Денис вскочил так резко, что телефон едва не выпал. Соня замерла с карандашом в руке. Медсестра посмотрела на листок в своих руках.

— Родственники Крыловой Анны Сергеевны?

— Я муж, — сказал Денис. — Это дочь.

— Операция закончилась. Сейчас её переводят в реанимацию. Состояние тяжёлое, но стабильное. Врач выйдет и подробнее объяснит.

Соня поднялась.

— Она проснулась?

— Пока нет, — мягко сказала медсестра. — Ей нужно поспать.

— Но потом?

Медсестра посмотрела на Павла, потом на Дениса.

— Мы очень постараемся, чтобы потом было.

Соня кивнула. Взрослый бы зацепился за неопределённость, начал бы уточнять проценты, прогноз, риски, требовать конкретики от слова «постараемся». Ребёнок услышал главное: мама не исчезла прямо сейчас. Этого хватило на следующий вдох.

Денис закрыл лицо руками. Соня обняла его за живот, потому что выше не доставала.

— Видишь, — сказала она. — Рисунок помог.

— Да, — сказал Денис. — Помог.

Павел не стал поправлять. Иногда медицина может уступить место рисунку, если пациент всё равно в реанимации, а живым в коридоре надо пережить ближайшие пять минут.

Соня подбежала к Семёну и протянула ему рисунок.

— Вам.

— Почему мне?

— Потому что вы похожи.

— На Бога?

— На того, кто устал.

Семён взял лист обеими руками. Не как детскую мазню. Как документ. Павел вдруг вспомнил старый паспорт отца Романа, черновик Селиванова, письмо Геннадия Петровича, фотографию Нины у Борисыча. В больнице самые важные документы часто не имели печатей.

— Спасибо, — сказал Семён.

— Только не выбрасывайте.

— Не выброшу.

— И ешьте.

— Постараюсь.

— Не постараюсь, а ешьте. Мой папа так говорит, когда не будет.

Денис посмотрел на неё.

— Сдаёшь меня всем подряд?

— Да.

Семён кивнул серьёзно.

— Буду есть.

Соня удовлетворённо взяла отца за руку. Они ушли к врачу, который вышел из блока и уже готовил лицо для разговора о тяжёлом, но не безнадёжном. Борисыч проводил их взглядом.

— Девочка строгая, — сказал он.

— Честная, — поправил Павел.

— Это в детстве одно и то же.

Борисыч ушёл к посту. Павел остался с Семёном у окна. Старый санитар держал рисунок. На листе Бог с ведром, длинными руками и лампочкой стоял среди кривых больничных окон. Под ногами у него были синие полосы. Рядом девочка зачем-то пририсовала маленький стул и яблоко. И подписала крупными неровными буквами: «ЧТОБЫ НЕ ПАДАЛИ».

— Хорошая подпись, — сказал Павел.

— Да.

— Она вас нарисовала.

— Вижу.

— Похожи.

— Руки длиннее.

— Это поправимо?

Семён не улыбнулся. Он смотрел на рисунок слишком долго.

— Дети опасные, доктор.

— Почему?

— Они рисуют не лицо. Они рисуют суть. От этого трудно спрятаться.

Павел прислонился к стене.

— А вам нужно прятаться?

Семён сложил рисунок пополам, потом сразу развернул обратно, словно понял, что сгибать нельзя. Аккуратно положил на подоконник.

— Всем нужно.

— Даже Богу?

Семён посмотрел на него. Не шутливо. Не загадочно. Очень устало.

— Особенно ему. Люди придумали ему столько лиц, что под ними трудно дышать.

Павел почувствовал, как внутри снова поднялся тот вопрос, который ходил за ним уже много дней по коридорам.

— Семён, кто вы?

Семён взял рисунок с подоконника.

— Сегодня — тот, кому подарили яблоко на бумаге.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

— Вы понимаете, что всё это не может быть просто совпадением?

— Что именно?

— Вы появляетесь там, где нужно. Говорите то, что никто не хочет слышать, но всем надо. Знаете вещи, которые не должны знать. Люди меняются после разговоров с вами. Дети рисуют вас Богом. Вы не отвечаете на вопросы. Вы то санитар, то дежурный, то непонятно кто.

Семён слушал спокойно. Потом сказал:

— А если я отвечу, вам станет легче?

Павел замолчал.

— Не знаю.

— Вот. Честно.

— Я хочу понять.

— Нет. Вы хотите поставить меня в карту. Фамилия, возраст, диагноз, назначение, прогноз. Если я человек — с вами всё в порядке, просто странный санитар. Если Бог — с вами тоже всё в порядке, просто мир оказался хуже устроен, чем хотелось. А если ни то ни другое или и то и другое — тогда придётся жить без удобного ответа.

Павел хотел возразить, но не нашёл, как.

— Мне нужен ответ, — сказал он.

— Зачем?

— Чтобы не сойти с ума.

— Вы не сходите с ума, доктор. Вы возвращаетесь. Это похоже, но направление другое.

Они молчали. В коридоре прошла медсестра с каталкой. На каталке лежал мужчина после операции, лицо бледное, глаза закрыты, рука свисала чуть в сторону. Павел машинально подошёл, поправил руку,