Дежурный Бог - Алексей Андреевич Корнелюк

там стучит. Взрослые называли это тревогой, паникой, навязчивой мыслью, плохим прогнозом, слабостью, глупостью, драматизацией. Ребёнок назвал проще.

— Если нет, — сказал Павел осторожно, — тебе всё равно не придётся быть одной. Папа будет рядом. Врачи будут рядом. Люди будут рядом.

Соня нахмурилась.

— А мама?

Денис сел рядом с ней прямо на пол. Не на стул. На пол, хотя ещё минуту назад ругал. Сел тяжело, как человек, у которого закончились силы держать высоту.

— Я не знаю, Сонь, — сказал он. — Я очень хочу сказать, что да. Но я не знаю.

Она посмотрела на него внимательно. Потом положила карандаш.

— Ты плачешь?

— Нет.

— Плачешь.

— Немного.

— Это из-за пола?

Денис вдруг засмеялся. Смех сразу сломался, стал мокрым. Он обнял дочь одной рукой. Она сначала напряглась, потом позволила. В больнице объятия часто начинаются неловко, как будто люди вспоминают забытое движение.

— Не из-за пола, — сказал он.

— Из-за мамы?

— Да.

— Я тоже.

— Я знаю.

— Нет, ты всё время говоришь: не бойся.

— Я дурак.

Соня подумала.

— Немного.

Борисыч кашлянул и встал. У него было такое лицо, будто он срочно хочет проверить журнал, дверь, камеру, бахилы, что угодно, только не своё сердце. Павел его понял.

— Я принесу стул пониже, — сказал Борисыч. — Художнику нужен кабинет.

Он ушёл. Через минуту вернулся с маленькой табуреткой из буфета, той самой, на которой обычно стояла коробка с одноразовыми стаканчиками. Поставил рядом с Соней. Та оценила.

— Нормальная.

— Благодарю за высокую оценку.

— Только шатается.

— В этой больнице всё шатается, но держится.

— Как папа.

Денис опять засмеялся и вытер лицо рукавом.

Павел уже собирался идти дальше, когда увидел Семёна. Тот стоял в конце коридора, у лестницы, с ведром и тряпкой. Увидел рисунок — и остановился. Не как человек, которого заинтересовало детское творчество. Иначе. На секунду Павлу показалось, что Семён испугался. Это было так странно, что Павел даже выпрямился. Семён, который не боялся чужих смертей, слёз, злости, молитв, солонок, дверей, вдруг стоял в коридоре и смотрел на лист бумаги с осторожностью человека, увидевшего своё имя на приговоре.

Соня тоже его заметила.

— Вот! — сказала она. — Почти похож.

Семён подошёл медленно.

— На кого?

— На вас.

— Это тревожная новость.

— Не очень. У вас только руки короче.

— Это потому что я сегодня не выспался.

Она протянула ему рисунок.

— Смотрите. Это Бог моет больницу. А это лампочка, чтобы в палатах было не совсем темно. А это двери. Тут много дверей. Он их открывает, но не сразу, потому что некоторые люди сами держат ручку с другой стороны.

Павел посмотрел на Семёна. Тот молчал.

— Кто тебе это сказал? — спросил Денис.

— Никто. Я сама поняла. Когда в туалет ходила, видела, как дядя Борисыч дверь открыл женщине с пакетом. А потом этот дедушка мыл пол, и все ходили и не падали.

— Я не дедушка, — сказал Семён автоматически.

— А кто?

Он хотел ответить своей обычной фразой: санитар, дежурный, никто важный, человек с ведром. Но почему-то не ответил сразу.

— Сегодня санитар, — сказал он наконец.

— А вообще?

Павел почувствовал, как коридор стал тише. Даже Денис поднял голову. Борисыч перестал шуршать бахилами. Из палаты неподалёку слышался телевизор без звука. Где-то пищал аппарат. А возле окна маленькая девочка с развалившейся косой спрашивала старого санитара то же самое, что Павел хотел спросить уже много дней.

Семён сел на корточки перед Соней.

— А вообще я тот, кто иногда оказывается рядом, когда людям страшно.

— Это работа такая?

— Да.

— Хорошая?

— Трудная.

— А вам кто рядом, когда вам страшно?

Семён опустил глаза. Павел увидел, как у него дрогнула рука с тряпкой. Очень быстро. Почти незаметно.

— Иногда дети с карандашами, — сказал он.

Соня кивнула, как будто ответ её устроил.

— Тогда я вам нарисую стул.

— Зачем?

— Чтобы вы сидели. А то вы всё время ходите.

— Это будет полезный рисунок.

— И яблоко. Бог должен есть.

— Несомненно.

— А вы едите?

— Иногда.

— Мой папа, когда боится, не ест.

— Я не боюсь, — сказал Денис.

Соня даже не повернулась.

— Боишься.

— Да, — сказал он после паузы. — Боюсь.

К ним подошла врач из хирургии — Анна Викторовна, заведующая, женщина с лицом, на котором порядок был нанесён в два слоя и закреплён лаком. Она умела проходить по коридору так, что медсёстры убирали кружки, интерны выпрямлялись, родственники сбавляли громкость, а сами стены вспоминали санитарные нормы. Павел с ней был знаком давно и не любил ровно настолько, насколько можно не любить человека, который часто прав административно и почти никогда не тратит силы на человеческое.

— Что здесь происходит? — спросила она.

Сцена действительно выглядела сомнительно: ребёнок на полу с рисунками, отец рядом, охранник с бахилами, санитар с ведром на корточках, Павел на подоконнике. Если бы больница была кораблём, это был бы момент, когда капитан обнаружил на палубе самодеятельный кружок по переживанию катастрофы.

— Ждут, — сказал Павел.

— Дети не должны сидеть на полу в хирургическом корпусе.

— Она теперь на табуретке, — сообщил Борисыч.

Анна Викторовна посмотрела на него так, что табуретка сразу пожалела о своём участии.

— Борис Степанович, не надо помогать нарушениям становиться удобнее.

Соня подняла рисунок.

— Я Бога рисую.

— Очень хорошо, — сказала Анна Викторовна тоном человека, которому сейчас совсем не до Бога. — Но рисовать нужно в холле для посетителей.

— Там мама далеко.

— Мама в операционной. Вы ей здесь никак не поможете.

Соня посмотрела на неё внимательно.

— А вы знаете?

— Что?

— Что я не помогаю?

Анна Викторовна замолчала. Денис поднялся.

— Мы уйдём, если нужно.

— Не нужно, — сказал Павел.

Заведующая повернулась к нему.

— Павел Андреевич, вы теперь отвечаете за организацию пространства?

— Нет. За то, чтобы люди не разваливались окончательно у двери.

— Это не должность.

— Пока нет.

Семён тихо кашлянул. Павел понял, что заражение фразами старого санитара зашло слишком далеко.

Анна Викторовна посмотрела на него внимательно. Между ними давно была старая профессиональная усталость. Она считала Павла хорошим врачом, но эмоционально нестабильным в последние дни. Павел