Дежурный Бог - Алексей Андреевич Корнелюк

Павел сел на край стола. Борисыч не прогнал.

— Вы поэтому всех не пускаете? — спросил Павел.

— Я всех не пускаю, потому что если пускать всех, больница развалится.

— И поэтому тоже.

Борисыч вздохнул.

— И поэтому тоже. Когда человек орёт у двери, что ему надо к жене, я вижу себя. Только себя я ненавижу, а его не могу. Поэтому злюсь. Так проще.

— Сегодня вы могли не передать шарф, — сказал Павел.

— Мог.

— Но передали.

— Вы передали.

— Вы пропустили пакет.

Борисыч помолчал.

— Пакет не человек.

— Иногда человек в пакете.

Семён кивнул.

— Шарф с женой внутри. Почти контрабанда любви.

Борисыч посмотрел на него.

— У тебя все фразы такие или ты дома репетируешь?

— У меня дома нет зеркала. Приходится сразу на людях.

Борисыч вдруг хмыкнул. Не весело, но уже не зло.

Ночь пошла дальше. Павел поднялся в отделение. Лёша сидел у поста и разбирал карту нового пациента. Раиса Ильинична попросила обезболивающее. Лидия Аркадьевна потребовала зеркало и сказала, что даже смерть не повод выглядеть как человек, проигравший бухгалтерии. Роман с чемоданом спал, а его мать дремала в коридоре, накрывшись шарфом. Больница жила дальше — без красивого порядка, но уже не совсем мимо людей.

Около двух ночи на входе снова поднялся шум. Павла вызвала Надя по внутреннему телефону.

— Там Борисыч просит вас спуститься.

— Что случилось?

— Не знаю. Но голос у него не охранный.

Павел спустился. У поста стоял молодой мужчина лет тридцати в куртке, мокрой от дождя. Лицо серое, глаза бешеные. В руках телефон.

— Я к матери, — говорил он. — Мне позвонили. Сказали, хуже. Я из области ехал два часа.

Борисыч стоял перед ним. Уже не сидел.

— Фамилия?

— Ермакова. Терапия. Восьмая палата. Я сын. Дайте пройти.

— Сейчас уточним.

— Да что уточнять? Меня врач вызвал!

Павел подошёл.

— Я Сомов. Сейчас посмотрим.

Мужчина повернулся к нему.

— Доктор, пожалуйста. Я знаю, ночь. Знаю, нельзя. Я без скандала. Просто я в прошлый раз не приехал. Она звала, я сказал утром. А утром ей лучше стало, и я решил, что обошлось. Теперь опять. Я не могу второй раз.

Павел и Борисыч посмотрели друг на друга. Слово «утром» прошло между ними, как холодный сквозняк.

Борисыч взял телефон, набрал пост отделения, уточнил. Да, Ермакова. Да, состояние ухудшилось. Да, сына действительно просили вызвать. Да, можно подняться.

— Проходите.

Мужчина замер.

— Всё?

— Нет, не всё. Бахилы наденьте, лифт направо, третий этаж, на посту спросите Надежду. И не бегите по коридору, а то сами ляжете рядом. Поняли?

— Спасибо.

— Не мне. Идите.

Мужчина побежал, конечно. Борисыч хотел крикнуть, но не стал. Только смотрел ему вслед, пока лифт не закрылся.

Семён стоял у стены. Как всегда, возник из того места, где секунду назад был только сквозняк.

— Дверь открылась, — сказал он.

Борисыч не повернулся.

— Не начинай.

— Я заканчиваю.

— Ничего ты не заканчиваешь. Ты всё время начинаешь.

— Тоже правда.

Павел стоял рядом и чувствовал, что этой ночью что-то действительно сдвинулось. Не в больнице. В Борисыче. В нём самом. В этих дверях, которые всегда казались просто дверями. Оказывается, у каждой двери есть память о тех, кого она не пустила.

Через двадцать минут Надя позвонила вниз и сказала, что сын успел. Мать жива, тяжёлая, но узнала его. Он сидит рядом. Борисыч выслушал, сказал «понял» и положил трубку. Потом достал из кармана платок и сделал вид, что протирает стол. Стол был чистый.

— Успел, — сказал Павел.

— Успел, — повторил Борисыч.

Он сел на стул. Долго молчал. Потом открыл нижний ящик стола и достал старый маленький блокнот. Листал его медленно, пока не нашёл фотографию. Женщина лет пятидесяти, смеётся, сидя на дачной лавочке, держит в руках кружку. Нина. Нинка, которая не любила быть Нинкой. Борисыч положил фотографию на стол рядом с журналом посетителей.

— Я её никогда сюда не клал, — сказал он.

— Почему?

— Пост служебный.

— А теперь?

Борисыч посмотрел на фотографию.

— А теперь пусть сидит. Раз уж я тогда не вошёл, пусть она теперь смотрит, кого пускать.

Семён подошёл ближе. Не шутил.

— Хорошее назначение.

— Без твоего благословения обойдёмся.

— Конечно.

— Но спасибо.

Семён кивнул.

Павел заметил, что на фотографии Нина Борисовна — или как её правильно? — действительно смеялась так, как смеются люди, которые ещё не знают, что однажды станут чьей-то вечной дверью. Борисыч коснулся пальцем уголка снимка. Быстро, почти незаметно. Потом спрятал руку.

— Идите, доктор, — сказал он. — У вас там живые.

— А у вас?

— У меня вход.

— Это тоже живые.

Борисыч хмыкнул.

— Суп на вас плохо влияет. Становитесь человечным.

— Сам боюсь.

— Бойтесь. Полезно.

Павел поднялся обратно. На третьем этаже у окна стоял тот самый сын Ермаковой. Молодой мужчина держал в руках стакан воды и плакал молча. Не у палаты, а чуть в стороне, чтобы мать не видела. Павел прошёл мимо, потом остановился.

— Вы успели? — спросил он.

Мужчина кивнул.

— Она сказала: «Чего ночью припёрся?» Значит, узнала.

— Хорошая новость.

— Да. Самая лучшая грубость в моей жизни.

Павел кивнул и пошёл дальше. У поста Надя заполняла журнал.

— Борисыч пустил быстро, — сказала она.

— Да.

— Чудеса.

— Не говорите ему это слово. Он оскорбится.

— Тогда напишем: положительная динамика двери.

Телефон Павла завибрировал. Ольга написала: «Суп был правда нормальный?»

Он усмехнулся. Ответил: «Лучше больничного. Это уже почти высшая награда».

Через минуту пришло: «В следующий раз сварю другой».

Павел долго смотрел на эти четыре слова. В следующий раз. Не «потом». Не обещание вечности. Просто маленькая дверь, которую не закрыли.

Он написал: «Я приду».

И отправил сразу.

В конце коридора появился Семён с ведром. На ручке ведра болталась красная багажная бирка Романа. Теперь на ней чёрной ручкой было написано: «Дверь».

— Вы прикрепили бирку к ведру, — сказал Павел.

— Вы же советовали.

— Я шутил.

— А я нет.

— Почему «дверь»?

Семён посмотрел в сторону лифта, где молодой мужчина всё ещё пил воду и пытался собрать лицо перед возвращением к матери.

— Потому