Исповѣдь смѣновѣховца - Валериан Вячеславович Патек

Недѣлями онъ не появлялся ни въ редакціи, ни въ совѣтской миссіи, а проводилъ свои жуткіе черные дни въ полномъ одиночествѣ, въ самыхъ грязныхъ и непрезентабельныхъ кабакахъ за стаканомъ вина, день и ночь.

Въ миссіи Корецкаго уже происходили совѣщанія о томъ, какъ обезвредить Гримма, въ виду вѣроятной возможности его обратнаго перехода къ старымъ вѣхамъ.

За нимъ было установлено, какъ со стороны совѣтскихъ чекистовъ, такъ и со стороны бѣлыхъ организацій неослабное наблюденіе.

На одномъ изъ засѣданій Озоль, начальникъ «чека», опредѣленно заявилъ, что надъ профессоромъ надо поставить крестъ, какъ надъ конченнымъ для нихъ человѣкомъ.

Тогда А. П. Булацель выступилъ въ защиту Гримма и предложилъ взять на себя иниціативу вторичнаго привлеченія его къ активной работѣ.

Въ этотъ періодъ Гриммъ уже нуждался и часто почти голодалъ.

Было рѣшено выдать ему крупную сумму денегъ, подъ условіемъ, чтобы онъ немедленно занялся активной работой въ самой редакціи, а кромѣ того ему было вмѣнено въ обязанность вербовать и новыхъ видныхъ членовъ для «Совнарода».

Переговоры съ потерявшимъ въ этотъ періодъ обликъ человѣческій Гриммомъ вели Булацель, Озоль и Димитровъ.[4]

Снова потоки вина и новые «тридцать Серебрянниковъ» въ размѣрѣ уже 10 000 левовъ, и Гриммъ водворенъ въ редакцію «Новой России», подъ спеціальное наблюденіе Холодковскаго.

Въ типографіи «Балканъ», гдѣ помѣщалась редакція, была спеціально устроена стеклянная комната — кабинетъ, гдѣ Гриммъ и началъ аккуратно появляться въ 9 часовъ утра и просиживалъ до 3 часовъ дня.

По заказу, на заданныя темы, онъ писалъ передовыя, велъ обзоръ печати, готовилъ вырѣзки для газеты и работалъ довольно энергично.

Спустя нѣкоторое время, ему уже было поручено привлечь на службу въ красную армію генерала Вердеревского.

Почти мѣсяцъ профессоръ Гриммъ появлялся въ различныхъ ресторанахъ города въ опредѣленные часы, куда спеціальными людьми вызывался генералъ Вердеревскій, и убѣждалъ его не за страхъ, а за совѣсть.

Въ теченіе мѣсяца по городу циркулировали разнорѣчивые слухи о генералѣ Вердеревскомъ: то генералъ Вердеревскій согласился, то, наконецъ, отказался принять предложеніе совѣтской миссіи, а въ концѣ концовъ выяснилось, что работа профессора Гримма въ качествѣ «вербовщика» закончилась неудачей.

Его смѣнило другое, мнѣ неизвѣстное лицо, а профессоръ Гриммъ былъ предоставленъ исключительно газетѣ.

Вотъ почему, во время своего ареста, въ дни разгона большевиковъ въ Болгаріи, послѣ смѣны режима Стамболійскаго, профессоръ Гриммъ не рѣшился принять предложеніе болгарскихъ властей выѣхать заграницу, а предпочелъ ѣхать въ Москву.

Для него, бывшаго помощника управляющаго Освагомъ при генералѣ Деникинѣ, другого исхода не было, ибо заграницей онъ былъ обреченъ на полное одиночество и изоляцію отъ своихъ бывшихъ друзей.

Онъ, несомнѣнно, большого масштаба человѣкъ, уже морально опустился и палъ до степени рядового исполнителя предначертаній «чека», въ роли ея агента, вербовщика и соглядатая.

………………………………………………………………………………………………………

Редакція «Новой России» — являлась лишь сподручнымъ филіальнымъ отдѣломъ чека. Что дѣлалось съ рукописями, попадавшими туда, я разскажу далѣе: онѣ не возвращались, а отправлялись, по всей видимости, въ Россію, въ руки Дзержинскаго.

Такова была атмосфера въ «Новой России».

Такова она и во всѣхъ смѣновѣховскихъ изданіяхъ заграницей.

И для меня неразрѣшимой загадкой является вопросъ: что побудило большого талантливаго писателя, — Алексѣя Толстого, человѣка вполнѣ обезпеченнаго, находящагося, какъ говорятъ, съ семьей въ Берлинѣ, окунуться въ болотную тину «Накануне»?

Кирдецовы, Треплевы — Самохины меня не удивляютъ, ибо смердяковщиной вѣетъ отъ книги Кирдецова «У воротъ Петрограда» и Смердяковымъ я зналъ раньше Треплева — Самохина.

Дроздовъ не въ счетъ, — онъ молодъ и торопится безъ затраты времени сдѣлать карьеру большого писателя, а это въ Совдепіи такъ быстро и легко дается!

Василевскій — не буква, судя по разсказамъ его близкихъ людей, былъ всегда человѣкомъ безпринципнымъ.

И все же, по послѣднимъ свѣдѣніямъ, онъ ушелъ изъ этого болота.

Ушелъ и Алексѣй Толстой.

Уйдутъ, если не опоздаютъ, и другіе.

XXII

А. М. Агѣевъ

Я уже говорилъ о той смрадной атмосферѣ, которая до самаго конца газеты царила въ редакціи «Новой России».

Съ одной стороны темпъ работы, регулярное появленіе «редактора» газеты для прочтенія рукописей, ворохъ русскихъ эмигрантскихъ и совѣтскихъ газетъ на столѣ, коректурныя гранки, — все это какъ будто напоминало обычную обстановку газетной лабораторіи, а съ другой… чувствовалась какая то, вначалѣ почти неуловимая, разница между «Новой Россией» и другими обычными редакціями.

Часто литературно и хорошо выполненныя статьи, написанныя примѣнительно къ требованіямъ большевицкаго катехизиса, браковались и попадали… нѣтъ, не въ корзину, а обратно въ портфель редактора, откуда исчезали безслѣдно, — а малограмотныя потуги перепечатывались въ первую очередь и на первомъ мѣстѣ.

Много дней долгихъ наблюденій понадобилось для того, чтобы разгадать всѣ эти явленія, непонятныя для обыкновеннаго рядового журналиста профессіонала.

Строго и неоднократно провѣренныя наблюденія дали результатъ, отъ котораго отдавало нехорошимъ привкусомъ: не то вязло во рту чѣмъ то солончатымъ, не то попахивало кожаной курткой пропотѣвшаго отъ заплечной работы чекиста.

Въ чемъ же дѣло?

Дѣло, оказалось, въ самой простой штукѣ: и лицо газеты, и ея сотрудники, и самъ редакторъ, и даже чернильницы, и перья, — все это было подъ строгимъ и бдительнымъ окомъ кого то невидимаго, но ясно всѣми ощущаемаго, засѣвшаго гдѣ то тамъ, въ одной изъ комнатъ «Континенталя.»

— Гм… — часто говорилъ, не глядя въ глаза, своему «сотруднику» редакторъ, — статья прекрасная, но она не можетъ пойти по нѣкоторымъ соображеніямъ.

Авторъ статьи морщитъ лобъ, стараясь припомнить всѣ детали ея и, ничего не понимая, наконецъ проситъ:

— Разрѣшите еще разъ просмотрѣть мою статью?

— Хорошо… Я вамъ принесу завтра. Она у меня дома.

Но ни завтра, ни послѣзавтра статья назадъ не возвращается.

На всѣ настоянія автора статьи редакторъ отмахивается, какъ отъ назойливой мухи, и… рукопись остается въ портфелѣ редакціи.

Кто бы ни зашелъ въ редакцію и что бы онъ ни оставилъ тамъ на клочкѣ бумажки: объявленіе о розыскѣ близкихъ, записку ли о высылкѣ газеты, — все это тщательно подбиралось однимъ изъ новоиспеченныхъ журналистовъ, В. Холодковскимъ, занимавшимъ «постъ» секретаря редакціи, аккуратно сворачивалось въ трубку