Невинная красавица для чудовища - Тина Грей

И он уходит.

Оставляет меня одну после всего, что между нами было. А что между нами было?

Я его подстилка, он мстит моей семье, и все тут.

В моем кармане таблетка экстренной контрацепции.

Со слезами на глазах, опустившись на пол, трясусь от холода. Скоро стемнеет и как же мне быть…

Тут темно, холодно и… страшно.

Плачу горько.

Ни за что не прикоснусь к тому одеялу, что лежит поверх вонючей постели, ради того, чтобы согреться.

Подношу ладонь ко рту и проглатываю таблетку.

Перед глазами плывет, а через секунду я проваливаюсь в сон.

— Глупая…

Что это? Слышу мужской, надрывный тон по ту сторону. Я… умерла?

Чувствую себя плохо, похоже, что меня стошнило прямо на пол.

Точно. Меня стошнило после той таблетки, принятой на голодный желудок, а после дикой рвоты я потеряла сознание из-за голодного обморока.

Упала замертво и, похоже, что заснула на холодном полу.

Сильные руки крепко прижимает меня к горячему телу. Мне тепло и уютно…

И я не в темнице. Не в том ужасном, сыром подвале, а в теплой комнате Зверя.

— Не ела ничего, дурочка, — цокает он, — Замерзла. Кому и что ты доказываешь, а? Я этого не достоин…

Мужчина баюкает меня в своих объятиях, нежно гладит по волосам.

— Зачем ты себя губишь? — произносит он шепотом, и, наклонившись, осторожно целует в висок.

Мое сердце пронзает острой стрелой.

Зверь согреть меня пытается, обернув вокруг моего тела пушистый плед.

Все еще думает, что я сплю?

— Малышка, — выдыхает он, — Красавица.

Красавица… Ласково произнесенная реплика в мой адрес заставляет мое тело содрогаться от рыданий.

— Почему ты так жесток со мной?

Глава 23

Анастасия

— Почему ты так жесток ко мне?

Он не отвечает.

Потому что ему нечего мне сказать.

Зверь, будучи еще секунду назад нежным, снова надевает свою маску отшельника.

Ненавидит меня, а я так обманулась…

Снова.

— Спи.

Он укрывает меня одеялом, поправляет пушистый плед так, чтобы я была накрыта со всех сторон.

От его странной заботы сводит скулы. Мурашки табуном пробегают по телу.

Пуленепробиваемый.

Добронравов садится на корточки рядом с кроватью, смотрит на мое лицо, и… Я не могу прочитать ни единой эмоции, что отражается уже на его лице.

О чем он думает?

— Послушай меня, девочка…

Бандит поправляет прядь волос, что падает на мой лоб, заправляет ее за ухо.

— Твой отец — подлый ублюдок, — произносит таким ровным тоном, будто спрашивает о моем самочувствии, — У меня с ним личные счеты.

— Ты убьешь его?

— Я его накажу, — заявляет он, — Он об этом знает, заслужил. Так что, когда все закончится… Ты поедешь домой. Я прокололся, когда забрал тебя. По сути, толку от тебя изначально было мало…

— А зачем ты меня тогда держал в своем доме?

Хочется рыдать в подушку. Накажет отца, а я… Он меня погубил, прежней я не стану, а теперь предлагает отправить домой, избавиться, вернуть, как сломанную игрушку.

Для него я стала его вещью, тем более после того, как отец второй раз отправил меня к нему домой…

— Почему сразу не отпустил?

— Так было нужно, — он пожимает плечами, — Анастасия, ты же понимаешь, что я — тот еще мудак. Я нехороший парень, — скалится он, — Так что, мои методы работают на пользу и во благо только мне. Я использовал тебя ради своей выгоды, чтобы папочку напугать. Извини, девочка, мне похуй на твои чувства. Мне похуй на чувства своей подстилки.

Бьет словами по лицу. Болезненная пощечина окрашивает лицо алым пятном.

А ведь минуту назад в объятиях своих нежил.

Лицемер.

Вот, значит, как…

Александр

Плачет она. Горько так плачет, только жмурит глазищи свои большие, думает, так я ее слез не увижу.

Дураком я был.

Думал, поиграюсь, натрахаюсь и выброшу ее.

Больно ее отцу, ублюдку сделаю… А ему только собственная задница важна.

Одинока, Настя.

Так же одинока, как и я. Только в отличии от меня, девчушка об этом ничего не знает.

Изменилось, блять, все. Абсолютно все.

Жалко мне ее. Не заслуживает она такого обращения.

Девочку эту любить нужно, на руках носить, целовать повсюду.

Вот так, в теплой постели с любимым мужчиной она лежать должна и дрожать от его ласк и проникновений в ее сахарное тело…

Зацелованная с ног до головы, иначе никак…

За грудиной ноет от картины, как кто-то другой будет ее в постели нежить.

Как она стонать будет под каким-то мужиком.

Еб твою мать, я серьезно?

Вот серьезно, я сейчас психую из-за будущего мужика этой девки?!

Будет ведь у нее кто-то. Замуж она пойдет, ребенка родит кому-то…

— Почему?

Пищит она, захлебываясь слезами.

Что почему, девочка? Почему я отца твоего ненавижу? Почему мне на чувства твои похуй?

Почему не выбрал тебя?

Ответ один, и она прекрасно знает, почему.

— Почему вы не помиритесь? Ну, ведь можно решить вашу проблему, — задыхается, — Все на свете можно решить…

— Девочка, тебе бы…

Договорить не успеваю.

— Что у вас случилось, а? А я… Почему так жестоко… Ты…

Настя захлебывается словами и слезами, стекающими из прекрасных голубых озер на ее щеки и пухлые губки.

— Я тебе совсем не нравлюсь?

— Девочка, что ты несешь?! — подскакиваю на ноги, — Сдурела совсем?

Блять, хочу вытащить ее из кровати и выбить всю дурь. В ледяную прорубь опустить, чтобы мозги на место встали.

Мне почти сорок, ей восемнадцать. О чем она думает?

— Я… — запинается, покраснев, — Помню… Ты сказал, что я… подстилка…

И тут ее кроет по-полной. Девушка начинает реветь, утыкаясь личиком в подушку. Нежное тельце содрогается от рыданий, всхлипов.

Я мудак. Ублюдок.

Я на самом деле ее погубил. Девственности лишил, грубо оттрахал, хотя всяких блядей для удовлетворения потребностей у меня навалом.

Эта чистая девочка… Стала разменной монетой.

И мне очень хочется держать ее подле себя, ебать ночами по-всякому, чтобы голос она свой сорвала, опустошая меня в ноль…

Хочется.

И именно у нее это получится, я знаю.

Но как же эгоистично.

— Я такого не заслуживаю, — шепчет обиженно и мотает головой, — Не заслуживаю. До того, что случилось, я из дома даже редко выходила. Берегла себя. Саша, я… Я не подстилка, — и всхлипнув, начинает плакать как ребенок.

Скулит, глаза трет, дрожит словно от холода, хотя я приказал температуру в комнате поднять, лишь бы она согрелась.

Стою как завороженный. Лучше б я сдох.

Ребенок ведь совсем, моего сына или дочери ровесницей могла бы