Золото далекого Яркенда - Владимир Виленович Шигин

нагрянуть со своими богатурами. Поэтому все время приходилось быть начеку. Несмотря на это, Лихарев постоянно посылал в степь рекогносцировочные группы. В предгорной части Калбинских гор, у речки Сибинки, одна из таких групп наткнулась на развалины ламаистского монастыря Аблайн-хит. Будучи человеком просвещенным и от природы любознательным, Лихарев не поленился сам съездить посмотреть руины монастыря. Геодезистам майор велел снять подробный план развалин, а также описать и срисовать найденные статуи будд, изображения бодхисатв и дхармапал с нимбами. Кроме этого у окрестных ойратов были выменяны несколько тибетских и монгольских рукописей и предметов ламаистского культа.

А через несколько дней плоскодонки-зайсанки уперлись своими днищами в дно реки. Все! Дальше Черный Иртыш был несудоходен. Идти же далее по степи было проблематично. Лошадей было очень мало, а пешком по степи много не прошагаешь. Кроме этого, приближалась осень, а за ней и зима, во время которой оставаться в заснеженной степи, вдалеке от баз снабжения, в окружении только и выжидающих момента для нападения джунгаров, было бы опрометчиво. К тому же сам Лихарев давно маялся сильной инфлюэнцей. Полковой лекарь Изернгаген лечил как мог. Вначале давал пить свои горькие порошки, но быстро убедился, что толку в них никакого. Тогда перешел на лечение народное, давал пить горячее конское молоко с медом и калганом да растирал тело жидким салом с медом. Лихарев некоторое облегчение почувствовал, но сама болезнь так и не отступала.

— Пока естество борется. Но насколько хватит сил и здоровья, одному Господу известно! — говорил Изернгаген спрашивающих о здоровье командира офицеров.

— Была бы банька русская, то пропарили бы, вениками отходили — вмиг бы на ноги стал, а так в степи басурманской и сгинуть недолго! — вздыхали офицеры, отходя.

Надо было принимать решение, что делать дальше. Дело шло к осени и оставаться в голой зимней степи далее было смерти подобно. На офицерском совете, состоявшемся в походной палатке у ложа больного Лихарева, было единогласно решено поворачивать назад. В совете кроме самого Лихарева участвовали капитан-поручик Алексей Шаховской, капитан-инженер Летранже, майор Тютчев, капитан Приклонский, а также поручики Сверчков, Степан Сомов да Леонтий Галатов. Протокол общего решения все подписали единогласно.

Один из участников похода впоследствии писал, что после начала отхода «многие калмыки, радуяся о возвратном пути россиян, русские суда провожали». Чтобы иметь хоть какие-то результаты, на обратном пути в устье реки Ульбы, где Иртыш проходит сквозь Алтайские горы, Лихарев решил 12 августа 1720 года заложить крепость, названную Усть-Каменогорской. Немедленно были начаты работы по закладке крепости. «Сия новая крепость названа Усть-Каменогорской, то есть при устье Иртыша из каменных гор истекающего лежащая… Она укреплена земляным валом и представляет правильный четвероугольник. Вокруг обведен ров, и внутри сверх вала поставлен палисадник в человека вышиною», — написано в старом документе.

В устье Ульбы Лихарев оставил гарнизон в 363 человека, определив комендантом будущей крепости подполковника Ступина, как имеющего опыт постройки крепостей. До этого Ступин возглавлял Семипалатинскую крепость.

Вместо Ступина в Семипалатинск был определен сподвижник Бухгольца — майор Вельяминов-Зернов. Остальных своих солдат он отправил на усиление как Семипалатинской, так и Убинской крепостей. Вскоре подполковник Ступин и инженер-капитан Летранж построят на месте слияния Иртыша и Ульбы Усть-Каменогорскую крепость.

Когда отряд вышел на безопасную от джунгаров территорию, больного Лихарева на лодке отправили вперед отряда в Тобольск. Там отлежавшись и несколько поправившись, он отбыл в Петербург с докладом Сенату об итогах похода и результатах проведенного расследования.

На пути следования в Тобольск Лихарев, между крепостями закладывал еще и небольшие сторожевые форты-острожки: Ачаирский, Черлакский, Урлютюбский, Пяторыжский, Осьморыжский, Чернорецкий, Черноярский и Коряковский.

Двенадцатого октября Иван Лихарев прибыл в Тобольск, где не задержался и уже на следующий день на 25 подводах поспешил в Петербург. В декабре 1720 года майор Иван Лихарев был уже в столице. В Сенат им была представлена карта «Иртышу реки и по ней построенные крепости», составленная геодезистами Иваном Захаровым и Петром Чичаговым.

В декабре Лихарев появился в столице. Туда же прибыл и геодезист Чичагов, который привез с собой две карты. Эти карты Лихарев предъявил в Сенат как наглядный результат экспедиции. Первая карта носила наименование: «Чертеж о Сибири и о Контайшиной земле бытности в Сибири Лихарева». Вторая карта, более основательная, была вычерчена в градусной сетке и именовалась: «Карта течения Иртыша от Тобольска до озера Норзайсан». К картам Лихарев приложил и дополнительное доношение, в котором описал все обстоятельства своего похода, а также расписал, сколько офицеров и солдат оставлено «в новопостроенных крепостях» — Семипалатинской, Убинской, Усть-Каменогорской, а также в ранее сооруженных Тобольской, Долонской, Ямышевской, Железинской и Омской: «В Семипалатинской — тысяча девятьсот девять человек, в том числе присланной из Санкт-Питербурха капитан инженер — один, полковой лекарь — один, да лекарских учеников — два. В Убинской крепости двести девяносто четыре человека. В Усть Каменных гор триста шестьдесят три человека. Да в тех же крепостях мастеровых людей двадцать четыре человека…»

Карты Чичагова и отчет Лихарева были оценены сенаторами высоко. Понравились они и Петру.

На этом экспедиция Ивана Лихарева в верховьях Иртыша завершилась. Несмотря на то, что никакого золота Лихарев не нашел, в остальном он все сделал как должно. Его поход способствовал освоению верховьев Иртыша и озера Зайсан, началу поисков золотых и железных руд в этом крае, а также созданию первых карт Верхнего Прииртышья. Таковы были итоги военного проникновения на территорию Восточного Туркестана (в так называемую «Малую Бухарию»), подвластную в то время джунгарам.

Глава седьмая

А дела у джунгаров с каждым годом шли все хуже и хуже. Терпя постоянные поражения от китайцев, которые медленно, шаг за шагом, захватывали приграничные территории, Цыван-Рабдан был поставлен перед дилеммой утратить рано или поздно независимость или срочно искать могущественного защитника. Второй вариант был, разумеется, предпочтительнее. Тем более что наглядный пример у него был. Калмыки Аюки-хана, признав верховную власть русского царя, прекрасно себя чувствовали.

Главным вопросом дипломатических отношений последующих лет правления Петра I и Цыван-Рабдана был вопрос о принятии российского подданства ойратами. В январе 1721 года хунтайджи отправил в Петербург посольство. В мае послы добрались до Тобольска и вручили генерал-губернатору Черкасскому письмо от хунтайджи, в котором тот предлагал подданным двух государств жить «в совете и в любви» и просил ускорить присылку в Джунгарию 20‐тысячного русского войска. Осторожный Черкасский на это лишь руками всплеснул:

— Да мы ж разве против?! Кто ж не знает, что самый худой мир лучше лучшей войны!

Однако тут же заявил, что без указания царя он войска в Джунгарию отправить не может, и отправил степное посольство далее в Петербург.

В первых числах сентября 1721 года джунгарские послы прибыли в столицу России. 6 сентября Петру I было вручено личное послание от Цыван-Рабдана.