Выбери меня! или Двойное счастье после развода - Елена Амеличева

Петух не устыдился. Наоборот, проорал еще раз, уже с тем воодушевлением, какое бывает только у существ, уверенных в собственной значимости и абсолютной безнаказанности. Надо же. Даже вдали от дворца меня продолжали будить самовлюбленные самцы.

Я села в постели, откинула волосы с лица и несколько секунд просто смотрела в окно, где раннее утро размазывало по стеклу холодный свет. Воздух в комнате был свежий, почти кусачий. Внизу уже гремела посуда. Где-то во дворе фыркали лошади. Запах дыма, хлеба и мокрой земли пробирался даже сюда. Утро было деревенским, прямым, без кружев, без реверансов и без притворства. Очень освежающе.

Потом я вспомнила письмо под подушкой. Ах да. Вот оно. Сунула руку под край одеяла, нащупала листок и вытащила его с тем неприличным внутренним трепетом, который приличная женщина обязана испытывать разве что при виде подписанного возврата приданого.

Бумага чуть помялась за ночь. Строчки были те же. Никаких новых признаний, к счастью. Никаких "не мог забыть ваш взгляд". Никаких "ночь была длинна, а мысли обо мне еще длиннее". Боже упаси. Это был все тот же короткий, суховатый, ехидный, нестерпимо точный текст. И именно поэтому он был хуже всяких признаний.

- Ой, - сказала проснувшаяся Лисса, увидев письмо в моей руке. - Вы с ним спали?

Я подняла на нее взгляд.

- С письмом, Лисса. Только с письмом. Не надо с утра делать мою репутацию еще интереснее, чем она уже есть.

Она захихикала и тут же прикрыла рот.

- Простите, миледи. Но у вас лицо.

- Какое еще лицо?

- Такое, будто вы сейчас не в Кривые Пни собираетесь, а... - она задумалась, подбирая слово, - во что-то захватывающее.

Я свернула письмо и убрала за корсаж дорожного платья, которое как раз начала надевать.

- Между прочим, это одно и то же. Просто не все это сразу понимают.

Мы спустились вниз к завтраку, и я, к собственному изумлению, обнаружила, что предвкушение во мне ничуть не угасло за ночь. Наоборот. Оно стало спокойнее, плотнее, как хорошее тесто, которое поднялось и теперь знает себе цену.

Хозяйка постоялого двора подала кашу, яйца, мед, сыр и такие толстые ломти ветчины, что ими можно было забивать гвозди. Я оценила. После дворцовой кухни, где все было изысканно, тонко, соусно и часто бессмысленно, эта простая деревенская пища казалась почти философской. Мир груб, но хотя бы кормит.

- В дорогу? - спросила хозяйка, подливая мне кофе.

- В Кривые Пни.

Она перекрестилась. Я не обиделась.

- Настолько плохо?

- Да не то чтобы, - она почесала нос. - Просто место... э... своеобразное.

- Уже люблю.

- Дом там старый, люди упрямые, земля тяжелая, староста с характером, а мельник жулик.

- Значит, жизнь есть.

Она посмотрела на меня с легким подозрением человека, которому внезапно показалось, что не Кривым Пням не повезло получить такую леди, а наоборот.

- Ну... это да, - признала она.

Глава 26 Кривые пни

Глава 26 Кривые пни

Через час мы снова были в пути. Утро тянулось свежее, звонкое, ветреное. Дорога становилась уже не лесной, а деревенской. Появились изгороди, низкие домики, пашни, редкие коровы, гуси с выражением лиц налоговых инспекторов и дети, которые, увидев карету, неслись к обочине с той смесью восторга и подозрения, какая бывает у провинции при столкновении с любой формой аристократии.

- Далеко еще? - спросила я.

Кучер почесал затылок.

- К полудню будем, миледи. Если дорога не решит, что она болотце.

Дорога, к счастью, еще держалась. Хотя местами ей очень хотелось разложиться прямо под колесами из чистой вредности. Я смотрела в окно и замечала, как мир вокруг меняется. Становится ниже, проще, честнее. Исчезали нарядные усадьбы. Исчезали приличные каменные дома. Исчезали даже красивые руины, которые так любят дворяне, когда хотят, чтобы их упадок выглядел элегантно. Здесь все было без кокетства. Если забор кривой, то кривой. Если сарай косой, то косой. Если грязь, то полноценная, деловая, без всякой романтической дымки. Честно говоря, мне это нравилось.

Ближе к полудню дорога вдруг взобралась на пологий холм, и кучер, вскинув кнут в воздух, буркнул:

- Вот и оно, миледи. Ваше новое счастье.

Я выглянула вперед. И увидела Кривые Пни.

Во-первых, название полностью соответствовало реальности. Внизу, у дороги, действительно торчало несколько древних, корявых, наполовину сгнивших пней, кривых до такой степени, будто сама земля однажды устала от них и попыталась вытолкнуть наружу. За ними тянулась деревня. Невысокие дома. Дым из труб. Сараи. Огороды. Куры. Собаки. Белье на веревках. Люди. Много людей, которые уже заметили нашу карету и теперь в точности делали то, что веками делают жители маленьких мест при виде чужой беды на колесах: выходили смотреть.

Во-вторых, над всей этой деревенской честностью на пригорке стоял дом. Мой дом. Ну, если слово "стоял" вообще применимо к строению, которое выглядело как человек после неудачного брака - еще держится, но уже не из принципа, а чисто назло. Большой. Серый. С двумя крыльями, центральной башенкой, облупленной штукатуркой и крышей, местами настолько подозрительной, что даже с расстояния хотелось послать за плотником. Окна смотрели мрачно. Крыльцо перекосилось. За домом чернел запущенный сад. Слева виднелись хозяйственные постройки. И все это производило удивительно цельное впечатление: "Ну давай, попробуй меня спасти. Мне самому любопытно".

Я медленно выдохнула.

- Очаровательно.

Лисса, выглянув рядом, пискнула:

- Миледи... он же разваливается.

- Разумеется. А ты чего ждала? Что Казель отправит меня в цветущий рай с мраморными колоннами? Нет, Лисса. Когда мужья ссылают жен, они всегда надеются на сырость, сквозняки и нравственное тление. Им почему-то кажется, что это очень символично.

Карета покатила вниз, к деревне. На улице уже собирался народ. Женщины в платках. Мужики в рабочей одежде. Дети. Даже старуха с козой. Все они смотрели на нас с тем неподдельным интересом, который нельзя купить никакими дворцовыми спектаклями. Столичные дамы сплетничают красиво. Деревня же просто выходит смотреть всем телом.

Когда карета остановилась у дома, на крыльце уже ждали. Седой мужчина в старом, но чистом сюртуке. Худая женщина в темном платье и с лицом, способным одним взглядом прекратить всякое баловство. И парень лет шестнадцати, тощий, вихрастый, с таким выражением, будто жизнь еще не успела его испортить, но уже очень старалась.

Я сошла на землю. Ветер немедленно тронул подол платья. Сад пах сырой землей, дымом, мокрой корой и чем-то еще. Запустением. Но