Великие ученые древности. Семь греческих мудрецов, или Заря наук - Луи Фигье

«Можно лишь предположить, – говорит он, – что его таинственная теория состояла в том, что он выражал в числах все силы, все величины, чтобы сделать их сравнимыми и удобными для вычисления. В таком случае у него была идея, которая в наше время составляет основание математической физики»[42].

Может быть, здесь возможно еще другое объяснение. Всем известно, с каким трудом молодые люди сначала усваивают себе чистые отвлечения математики. До тех пор они знакомы были с величинами и количествами в конкретной их форме, как их представляет природа, и потому для них очень трудно бывает разделять в уме действительные вещи от отношений между вещами. Отвлеченное число, линия без ширины, точка без протяжения – все это идеальные представления, противоречащие восприятиям чувств.

Невозможно ли предположить, что и великие умы, как Фалес и Пифагор, которые должны были не только изучать, а даже создавать первые начала науки, испытывали подобное же затруднение. С самого начала они были вполне погружены в конкреты; они изучали свойства треугольника на действительном треугольнике и свойства круга – на какой-нибудь части поля, обведенной круговой линией. Постоянно рассматривая явления вещественного мира, они не могли отделить от них свою рождающуюся науку посредством отвлечения, которое придало бы ей совершенную чистоту. Пифагор, пораженный тем свойством чисел, что они способны к бесконечным сочетаниям и разложениям, и находя повторение этого свойства в физическом мире, где все состоит из составлений и распадений, из рождения и разрушения, пришел к мысли, что идея необходимо связана с веществом, и стал смотреть на числа как на нечто, нераздельное с предметами.

Доказательство, что эти численные количества не были лишены всякой реальности, мы находим в признании одного знаменитого пифагорейца Кефанта, который прямо говорит, что единицы суть атомы. А каким образом пифагорейцы вообще производили все вещи помощью своей геометрии? Вот что говорит Диоген Лаэртий: «Из точек происходят линии, из линий – плоские фигуры; из плоских фигур – толстые; из толстых – тела, имеющие четыре элемента: землю, воду, воздух и огонь. Из этих четырех элементов, из их движения и перемещения во всех частях Вселенной, образуется мир, который одушевлен, разумен и шаровиден».

Чтобы это было возможно, необходимо, чтобы линии пифагорейцев имели ширину и чтобы их точки занимали места. Итак, это нечто вроде атомов. Атомы действительно составляли первые начала мира у Демокрита, величайшего из пифагорейских философов, всегда говорившего с благоговением об основателе Итальянской школы.

К этим соображениям прибавим еще заключение, которое можно вывести из порядка изучения, установленного Пифагором. Его ученики прежде философии должны были изучать математику, которая, по его мнению, занимала середину между вещественными и невещественными предметами. Итак, в его линиях и числах все еще оставалось нечто конкретное.

Попробуем теперь дать понятие о том образе жизни, который вел Пифагор и его ученики.

Школа Пифагора в Кротоне. Гравюра XIX в.

Пифагор учредил в Кротоне двоякое преподавание, внешнее и внутреннее (эксотерическое и эсотерическое), как это он видел, должно быть, в Египте, и как позднее делалось во всех философских школах Греции. В первые времена своего пребывания в Италии он давал публичные уроки в гимназиях и в храмах. Позднее он учил только в своем доме.

Когда являлся новый ученик, Пифагор осматривал его и зачислял в отдел эксотериков или внешних учеников. Затем он испытывал его скромность, послушание, терпение. На неофита налагалось молчание в течение двух, трех, даже пяти лет. Во все это время он должен был только слушать, не делая никогда вопросов и не спрашивая ни малейшего объяснения. Для него преподавание было совершенно догматическое: Учитель так сказал αυτός ἔφα должно было составлять для него непререкаемое основание. Его поведение в течение этого долгого срока решало, будет ли он исключен или допущен наконец в число эсотериков или внутренних.

Поступление в эсотерики совершалось торжественно. Ковром или перегородкою школа была разделена на две части, и учитель был скрыт от глав немой половины аудитории. Эта половина только слышала голос Пифагора, но не видела его. Для нее учение было облечено в эмблематические и загадочные формы; другая половина, имевшая право спрашивать, была посвящаема в объяснение и подробное изложение учения. К внутренней аудитории принадлежали также несколько женщин.

Учитель и ученики жили вместе, общиною, и подчинялись одним правилам. Ученики высшего разряда жертвовали заведению все свое имущество и обязывались не иметь никакой частной собственности. Кто выходил из общины или был из нее выключен, тот имел право получить назад свое имение. Но эти исключения были редки; насчитывают только три примера: Килона, Гиппаза и Периала из Туриума.

Вообще можно сказать, что пифагорейцы составляли род языческого монастыря с довольно строгим уставом, смягчаемым некоторыми полезными и приятными развлечениями.

Пифагорейцы вставали вместе с солнцем. Они располагали свой дух к спокойствию музыкою и танцами. Они пели несколько стихов из Гесиода, аккомпанируя себе на лире или на каком-нибудь инструменте. Затем они приступали к учению. Если погода позволяла, то учение было соединяемо с прогулкой. Размышляя и рассуждая между собой о предметах, попадающихся на глаза, эти мыслители прохаживались по храмам, лесам и пустынным местам. Уединение и молчание возвышали их дух и способствовали самоуглублению. Они не пренебрегали физическими упражнениями, вообще бывшими в чести у древних. Они упражнялись в беганье, натирались маслом, чтобы сделать свое тело более гибким, или купались в текущей воде. После этих упражнений они собирались вокруг столов, уставленных хлебом, медом и плодами. Вина никогда не подавалось. Вечером совершались возлияния, и день кончался чтением. Наконец каждый уходил в молчании. Не похоже ли все это на жизнь монашеских общин?

Пифагор, изучивший в Египте медицину, обучал своих учеников этому искусству. Врачи, выходившие из его школы, были знамениты во всей Греции.

Он занимался также законодательством и политикой с таким успехом, который был даже одной из причин его погибели и разрушения его заведения.

Некоторые его ученики стали государственными людьми, имевшими большой вес в Великой Греции. Они занимали высокие места в маленьких республиках этих стран. Пифагор со своей школой был центром аристократической партии Кротона, и Милон, один из главных граждан города, принимал у себя самых деятельных из пифагорейцев.

Между тем в Сибарисе произошла демократическая революция, вследствие которой аристократы города были изгнаны. Преследуемые граждане искали убежища в Кротоне.

Ученики Пифагора не только радушно их приняли, но и нарядили послов, чтобы завести переговоры об их возвращении.

Гимн пифагорейцев восходящему солнцу. Художник Ф.А. Бронников. 1869 г.