Великие ученые древности. Семь греческих мудрецов, или Заря наук - Луи Фигье

Спарту и Флионт. Можно предполагать, что в первом из этих городов он познакомился с законодательством Ликурга, подобно тому как в Крите, вероятно, изучил законы Миноса. Мы уже видели, как он определял государю Флионта слово философ.

Затем он посетил Элиду и присутствовал на Олимпийских играх. Он был также в священном городе тогдашней Греции, в Дельфах.

Тут он спросил оракула, как некогда спрашивал его отец Мнезарх до его рождения. Ответ Пифии имел бы необыкновенную важность, если бы было вполне достоверно, что эта жрица, по имени Феоклея или Фемистоклея, изложила будто бы Пифагору главные начала, на которых основывается его философия или по крайней мере его нравственное учение. Но, если принять во внимание, что Дельфийский оракул был основан Куретами, вышедшими из Крита, только что навещенного философом, то невозможно думать, чтобы религиозная нравственность, преподанная пифией Феоклеей, могла быть чем-то новым для Пифагора.

Предполагают, что во время этого же путешествия чрез Пелопоннес он был посвящен в таинства Орфея, вероятно, тесно связанные с поклонением Бахусу и с религией Кабиров. Эти последние жрецы, хотя их было тогда мало, были известны повсюду, даже в Египте; они носили имя своих богов и жили главным образом на острове Самофракия. Полагают, что древние пеласги ввели религию Кабиров, к которой впоследствии присоединились обряды финикийского происхождения.

Как жадно искали наш философ посвящения! Ни в древности, ни в новые времена нельзя указать ни одного человека, жреца, франкмасона, розенкрейцера или философа, который бы чаще был посвящаем, чем Пифагор, Если в древних храмах преподавали только религиозные догматы, то, очевидно, эти догматы не были исключительны, так как один и тот же любитель мог изучать их все, одни после других, и потом взять из каждого то, что было сродно его уму. Пифагор умел сделать из них мудрый выбор, особенно что касается до искусов, из которых многие были странны и страшны. Пифагор же предписывал своим ученикам только простые, добрые и честные правила.

Прибывши в Великую Грецию, он явился сперва в Сибарисе. Вскоре он перешел в Тарент, бывший тогда центром знаменитой в Италии медицинской школы.

Плутарх, Апулей и Порфирий рассказывают, что во время переезда из Сибариса в Тарент Пифагор купил у рыбаков всю пойманную ими рыбу и бросил ее в море.

Почетно принятый врачом Бронтином, Пифагор, однако же, не поселился в Таренте. Он выбрал местом своего пребывания Кротон и тут задумал основать свое учреждение.

Но, чтобы приобрести учеников, нужно действовать на общество. Пифагор постарался расположить его в свою пользу.

«Он приобрел себе, – говорить Ф. Гефер, – многочисленных друзей своей репутацией и своими личными качествами. Предание, повторенное Порфирием, сохранило нам места из различных речей, с которыми Пифагор обращался к кротонским гражданам и гражданкам. Странность такого приема произвела сильное впечатление на слушателей; кротонцы дали ему право гражданства и предложили ему единодушно должность цензора нравов. В школу, которую он открыл, стеклись старые и молодые. Никогда еще такое множество служителей не окружало более странного оратора. Энтузиазм был так велик, что женщины и молодые девушки, нарушая закон, запрещавший им присутствие на собраниях, толпою приходили его слушать. Между ними была и дочь его хозяина, прекрасная и молодая Теано, на которой впоследствии женился Пифагор, хотя ему было шестьдесят лет, и которая наследовала ему в управлении школой. Вероятно, это-то различие его слушателей в возрасте, поле, общественном положении было причиною разделения его учения на две категории: к первой принадлежали простые слушатели, акозматики, или, как мы сказали бы теперь, любители, светские люди; вторая же категория, менее многочисленная, состояла из близких математиков или учащихся по преимуществу, иначе пифагориков, чтобы отличить их от пифагорейцев, или от пифагористов; названия, даваемые лицам первой категории и их ученикам. Эти различные названия не были смешиваемы у древних»[34].

Когда Пифагор явился в колониях Великой Греции, они очень нуждались в таком проповеднике и цензоре. Не один Сибарис, имя которого до сих пор употребляется для обозначения роскошного и утонченного распутства, а и многие другие города Великой Греции требовали нравственной революции.

В этих богатых городах за изобилием последовала роскошь и мало-помалу породила во всех классах глубокое развращение. Везде господствовали пороки. Брачный союз, если кто и заключал его, не представлял прочной связи. Раздор господствовал в семействах; города были жертвою внутренних несогласий, и республики, хотя народ их принадлежал к одному и тому же племени, вели беспрестанные войны.

Если к этим причинам мы присоединим неизбежную борьбу этих греческих колоний с туземцами, не могшими равнодушно видеть на своей почве укрепления чужих сил, а также с карфагенянами, которые по смелости и искусству в мореплавании становились страшны в областях Южной Италии, то нам будет понятно то опасное положение, в котором Пифагор нашел жителей Великой Греции.

Может быть, Пифагор стал проповедовать им нравственность только для того, чтобы научить их; но, проповедуя, он их спас или, по крайней мере, отдалил следствия зла, от которого позднее они погибли.

Мысль этого великого человека состояла в том, что он прежде научного преподавания хотел достигнуть реформы нравов; хотел изгнать порок из сердца, чтобы сделать ум доступным для истины. Может быть, это было отражение той методы, которую он нашел в египетских храмах. В самом деле, тут есть сходство с теми очищениями, которых требовали древние религии и которые в виде приготовления налагались на посвящаемых. Нет ничего удивительного, что Пифагор потребовал от своих учеников такого приготовления. Но он заставил целые населения прибегнуть к такому приготовлению, как к нравственному лекарству, особенно пригодному для людей, подобных сибаритам.

Чтобы очистить и обновить сердца, хорошо иметь краткие и точные правила, род афоризмов искусства. Пифагор выразил в кратких и рифмованных изречениях те правила нравственного поведения, которые желал внушать. Их называли золотыми стихами, чтобы выразить все их превосходство.

Видеть Бога в зеркале чистого сердца, заслужить соединение с его небесною сущностью посредством ума, просветленного размышлением до степени чудесной ясности, – вот чего желают и надеются многие мистики христианских сект. Если Пифагор, указывавший своим ученикам эту возвышенную цель философии, сам не достиг ее, то он, по крайней мере, оставил по себе славу такого рода, и, вероятно, в этом смысле нужно разуметь стихи Овидия:

«Mente deoi adiit, et quae natura negabat

Visibus humanis, oculis ea pectoris hausit»[35].

Как бы то ни было, достоверно, что правила и пример Пифагора производили прекрасное действие на тех, кто был увлечен его речами и пытался идти по его пути.

Строго требовался особенный образ