Субботние беседы. Истории о людях, которые делают жизнь интереснее - Майя Гельфанд

– То есть он был уверен, что это не случится с ним.

– Я не знаю, были ли он в чем-то уверен. Но после того, как он проиграл, началась волна обвинений меня в том, что я, собственно, соблюдал условия его же контракта. Это полный абсурд. Но так работает медиа.

– То есть вся эта кампания против вас – это исключительно пиар?

– Конечно. Любовь и ненависть очень просто покупаются.

На протяжении многих лет система проведений матча на первенство мира по шахматам была разрушена. После победы Крамник взялся ее восстанавливать, и это оказалось чуть ли не сложнее, чем выиграть матч на первенство мира.

– Вообще я не понимал, насколько это будет тяжелая задача – возродить систему и покончить с хаосом. И, несмотря на все удары, которые приходилось отражать с разных сторон, мне это как-то удалось. Я думаю, в первую очередь потому, что я жестко стоял на своей позиции. Было очевидно, что если я чуть-чуть дам слабину, то бардак продолжится.

Борис: Можно я скажу? Могло было быть два варианта. Первый: Володя выигрывает. Тогда они играют с Каспаровым матчи регулярно, до конца жизни. Второй: Володя проигрывает. Тогда больше не играются никакие матчи, Каспаров объявляется пожизненным чемпионом.

– Да, это было бы повторением бесконечных матчей Карпов-Каспаров. Я бы мог пойти по этому пути. Но я принципиально был не согласен. Так не должно быть.

– Трудно быть чемпионом мира?

– Все-таки, легче, чем работать на заводе.

– На вас это давило?

– Давило именно то, что я занял свою принципиальную позицию, которая не нравилась большинству влиятельных, на тот момент, людей в шахматном мире. И каждая моя оплошность, неудачный результат использовался в войне против меня.

– У вас не было ощущения, что вы должны постоянно доказывать окружающим, что вы «настоящий» чемпион?

– Было, конечно. Я понимал, что мне ничего не гарантировано. То есть, формально, я чемпион мира. Но мне могут не дать сыграть следующий матч с претендентом. Могут объявить новый розыгрыш, в котором я не буду участвовать. В истории никогда такого не было, что чемпион должен доказывать то, что он чемпион. Я обязан был быть лучшим в мире ради того, чтобы получить право на следующий матч. Это было трудно, конечно. Я не имел права на ошибку.

Огромное напряжение отразилось на здоровье Владимира. На несколько месяцев он был вынужден прервать выступления из-за тяжелой болезни.

– Да, это был непростой период. Я не уверен, что были такие периоды в истории шахмат, когда на чемпиона оказывалось такое давление со всех сторон. Зато у меня выработался иммунитет к любым атакам и закалился характер. Сейчас, оглядываясь назад, я рад, что все случилось именно так.

– Когда вы потеряли титул, вам стало легче?

– У меня не было никогда фанатичной привязки к титулу. И когда я проиграл Виши Ананду, великому шахматисту, то я, скорее, испытал досаду на себя. Я этот матч откровенно провалил. Поэтому, в какой-то степени, я освободился от этого груза.

– То есть это не была для вас трагедия всей жизни.

– Нет, ни в коему случае! Поэтому, наверное, и потерял. У меня было ощущение, что я выполнил свою задачу: объединил шахматный мир, построил систему, которая начала работать. Если бы мне это не удалось, то, наверное, я бы ощущал какое-то разочарование. А так, – я свое дело сделал.

Два больших друга, Володя и Боря, на тот момент, третье и шестое место в мировом рейтинге, любят вспоминать историю о том, как однажды, в Израиле, они пошли в овощную лавку. Обсуждали какую-то важную партию:

– Конь аш восемь, пешка жэ четыре.

– Может, рокировку сделать?

– На рокировку тогда ладья е семь.

– Нет, не пойдет.

– А если побить?

– Чем? Ферзем нельзя. На ферзя сразу ладья эф шесть – шах.

– А если слоном побить? Слон дэ четыре, ладья е три?

– Вроде неплохо. А там никакие шахи не грозят?

– Вроде нет.

– Как же нет, когда конь е два, слон аш четыре – шах!

– Так, думаем… Интересная позиция…

Старый зеленщик по имени Ури, отрезая половину арбуза, внимательно прислушивался к их сложной речи. Потом осторожно поинтересовался:

– Это что вы обсуждаете?

– Шахматную партию.

Ури пожевал губами:

– Ребят, а работаете вы где?

– Как вас воспринимают окружающие? У людей не возникает вопрос: чем вы вообще занимаетесь?

– В основном, люди очень удивляются, что шахматами можно еще и заработать, если неплохо играть. Но современный мир так устроен, что в нем за что только не платят деньги! Сейчас уже нет четких ориентиров: за что платить или не платить. Может, кто-то блог ведет, пишет чушь и зарабатывает миллионы. А гениальный физик трудится в своем институте за копейки. Такой хаотичный мир. Почему, например, волейболист получает в разы меньше денег, чем футболист? Этому нет логичного объяснения.

– Вы ни с кем не соревнуетесь?

– Нет, я доволен своей жизнью, своими заработками. Мне хватает.

– Шахматы – это элитарный вид деятельности. Вы чувствуете себя частью мировой интеллектуальной элиты?

– Нет. Для меня шахматы – это не столько спорт, сколько культурное и интеллектуальное явление. Даже научное отчасти. Мне трудно впихнуть себя в какие-то рамки. Я вообще не люблю никакие ограничения.

– А вы кто? Вы спортсмен? Интеллектуал? Художник?

– Я – человек, который живет своей жизнью. Я вижу мир с огромным количеством оттенков. Я всегда выступаю за здравый смысл. Это, кстати, касается и политики. Я не левый и не правый. Я выступаю за адекватность.

– А вот, кстати, о политике. У вас ведь жена француженка и дети-французы. Но несколько лет назад вы приняли решение уехать из Франции, где прожили много лет, в соседнюю Швейцарию. Почему?

– Я не могу сказать, что была какая-то одна конкретная причина. Скорее, общая обстановка перестала мне нравиться. По моим ощущениям, будущее Франции не самое перспективное. Мне кажется, что общая ситуация будет только ухудшаться. Я не вижу никаких вариантов, при которых она внезапно резко улучшится.

– Это ваши ощущения?

– Это анализ фактов, анализ общей картины. Я сделал такой вывод. Возможно, он неверный, но, в конце концов, любой вывод субъективен.

– В Швейцарии у вас нет такого ощущения?

– Нет. В Швейцарии, конечно, и общество, и политическая структура гораздо более здравомыслящие, на мой взгляд. Хотя сегодня нельзя быть уверенным ни в чем, даже в швейцарской стабильности.

– А в целом в мире как вы оцениваете ситуацию?

– Не очень хорошо. Мне кажется, что, безусловно, произошла деградация. Мне кажется, мир движется в неправильном направлении. По моему ощущению, это приведет к какой-то точке большого напряжения.

– Вы имеете в виду, это может взорваться?

– Да, вполне. Я считаю, что вероятность большой войны или каких-то крупных социальных катаклизмов резко повысилась за последние десять-пятнадцать лет. Мне кажется, мы приближаемся к точке невозврата, после чего произойдет что-то очень большое и неприятное. Это «что-то» заденет, конечно, всех и все сферы жизни. Но потом, на руинах, возникнет что-то новое. Вообще политика сейчас настолько превратилась в шоу-бизнес, что относиться к этому серьезно просто не имеет смысла. У меня ощущение, что в действиях политиков отсутствует какой-то контент. То, что нам выдают, не несет никакой смысловой нагрузки. Нам приходится обсуждать какие-то твиты, какие-то наряды, какую-то чушь. Это шоу-бизнес.

– Вам кажется, что ситуация выходит из-под контроля?

– Мне кажется, что большинство политиков не понимает, что происходит сегодня в мире. Чем живут люди, как развиваются технологии, куда мы вообще движемся. Они не поспевают за изменениями, которые происходят. Эти люди устарели. Учитывая скорость изменений, которые происходят, с одной стороны,