Субботние беседы. Истории о людях, которые делают жизнь интереснее - Майя Гельфанд

и это невыносимо скучно. Я работал несколько лет в Германии, писал картины для галерей. Потом этот бизнес благополучно накрылся, и я вернулся в Питер. Но я сделал из этого простой вывод: работать на стабильной, стандартной работе – это просто страшно, это значит сдохнуть там. Нет, это не для меня.

– Но это коммерчески выгодно.

– Но это значит блевать каждый день на работе в прямом смысле. И зачем мне это нужно? Нет уж, я как-нибудь сам.

– А как Масяня родилась?

– Да я сам не знаю. Я же никогда аниматором не был. Просто появились новые технологии, я решил попробовать себя в графическом дизайне, потом увлекся анимацией. Но это тоже было страшно скучно. Поэтому по вечерам я развлекался, придумывал вот таких Масянь. И в итоге она родилась. Это произошло неожиданно. Вообще, такие вещи невозможно предсказать. Они происходят естественно. А когда я увидел, что Масяня стала популярной, я решил заняться этим вплотную. И, как оказалось, надолго.

– А как это вообще происходит? Вот вы выпустили новую серию, она набрала миллионы просмотров. Это приносит какие-то деньги?

– Ну как сказать. Экономика Youtube заточена под видеоблогеров, то есть под массовое и быстрое производство. Надо очень быстро работать, чтобы что-то зарабатывать. Если выпускаешь видео каждую неделю, то на это возможно жить. Анимацию ты каждый день выпускать не будешь. Это очень трудоемкий процесс. У меня сейчас с моим многолетним опытом, с моими наработками и всем прочим производство одной минуты занимает две недели. Соответственно, целую серию я снимаю за полтора-два месяца. Поэтому прожить на это невозможно. К сожалению, пока такого механизма нет.

– Ну если бы вы наняли сотрудников и каждую неделю штамповали «Масянь», то и доходы бы повысились.

– Вряд ли это возможно. На самом пике своей популярности выпускалось очень много пиратских товаров под брендом «Масяня». Притом, что никакой законодательной базы тогда в России не было, поэтому я и засудить никого не мог. Да я и не стремился. Я же вообще всегда принципиально был против того, чтобы Масяня превратилась в курицу, несущую золотые яйца. Масяня – она такая сама по себе, балбеска. Я хотел оставить ее чистым, даже девственным брендом. Любое коммерческое использование портит бренд.

– Но у вас был период, когда «Масяня» выходила еженедельно в программе «Намедни» на телеканале НТВ.

– Да, и это было очень интересное время. Тогда у меня была студия, там работало человек десять. Но Парфенов требовал, чтобы мультики были связаны с актуальными событиями недели. А мне, естественно, этого не хотелось. И чем больше он требовал, тем больше не хотелось, это нормальная человеческая реакция: сопротивление на давление. Поэтому ничего особо актуального там не было. Да и вообще, неинтересно это делать. Потому что то, что делается на злобу дня, очень быстро забывается. Не хочется вкладывать столько сил, чтобы потом это превратилось в пшик. Поэтому и существует Масяня уже восемнадцать лет.

– А рисовать вы не перестали?

– Я теперь рисую, в основном, только для себя. Это, кстати, тоже очень приятное ощущение, когда ты рисуешь не то, что от тебя требует заказчик, а то, что хочется.

– Это большая привилегия: иметь такую степень свободы.

– Конечно. Я вообще стараюсь не ограничивать свою свободу творчества. Но обычно я начинаю рисовать, когда у меня образуются финансовые ямы. Когда срочно нужно заработать – я начинаю рисовать. Пока я шлепаю в фейсбуке, что у меня вот сейчас такое рисовательное настроение, мои картины уже разлетаются вместе с мольбертами. Когда-нибудь задолбает меня рисовать анимацию, займусь опять живописью. Мне кажется, что я недооценен, как художник. Но, может быть, у меня еще все впереди. Кстати, от живописи я получаю гораздо больше удовольствия. Для занятия анимацией надо иметь вот такую толстую задницу. Это долгое, кропотливое, занудное дело.

– А вы по натуре одиночка?

– Да. Поэтому и бизнес у меня не сложился, потому что, когда я открыл свою студию, у меня работало десять человек. Я быстро понял, что как начальник я – полное говно. Я не могу людей наказывать, напрягать, заставлять. Людей бить нельзя.

– А надо.

– Надо, но нельзя. На них нужно психологически давить, а это отвратительно. Поэтому быть директором у меня не получилось. Поэтому и студия закрылась из-за хренового начальства в моем лице. Я, конечно, индивидуалист. И, как мне кажется, это оправданная точка зрения, потому что в искусстве есть некоторые вещи, которые нужно делать группами. Вот, кино, например, невозможно снять в одиночку. И это очень плохо. Потому что любое собрание творческих людей – это всегда срач, это полный бардак. И если получается что-то хорошее, то это, скорее, случайность. Поэтому, когда держится все в одних руках, то получается очень цельное произведение.

– Но сейчас все больше появляется авторского кино.

– Да, и это очень хорошо. И когда один человек будет делать абсолютно все, и ему потребуется только камера и компьютер, у нас появится отличное кино.

– А в Израиль-то вы как попали?

– Я такой человек, который никогда не планирует крупные события в жизни. Я полагаюсь на карму. Надо уметь видеть, куда тебя жизнь ведет, уметь понимать, что у тебя за карма и угадывать признаки того, за чем следует идти. Если что-то складывается – то так оно и должно быть.

– А если не складывается – не биться в эту стену?

– Это зависит от того, как ты чувствуешь. Если чувствуешь, что твое – значит, биться. Вот у меня так случилось. Я встретил Полину и сразу понял, что у нас с ней «химия». Я очень люблю это слово, потому что оно выражает очень сложные понятия, которые иначе нужно было долго и нудно объяснять. Наш роман длился в течение четырех лет, и я просто чувствовал, что это – мой человек, что эти отношения нужно развивать. У меня до сих пор сохранилась наша переписка длиннющая через мессенджер ICQ, был такой на заре цивилизации. А романтика на больших расстояниях – штука трудная, потому что она жила в Израиле, а я – в Питере. И в какой-то момент мы решили, что нам нужно жить вместе. А лучшего места для выращивания детей, чем Израиль, еще не изобрели. И вот этим, собственно, мы и занялись.

– В этом занятии вы все-таки подвинулись и дали ей возможность поучаствовать.

– Это единственная область деятельности, где нужно работать командой. Это совместное творчество. А вообще я очень верю в карму. Вот это такие вещи, которые нужно почувствовать. С Масяней, кстати, то же самое было. С ней у нас тоже сложилась химия. Я вообще не сопротивляюсь судьбе, я стараюсь видеть, что мое, а что не мое.

– А в Израиле вы увидели, что это – ваше?

– Да. Мне в Израиле все очень нравится, кроме религии. А вообще, Израиль – прекрасное место. Очень пестрое, разнообразное, но замечательное. И, когда говорят, что у нас тут разобщенность – это полная фигня. Потому что, учитывая, насколько мы разные, мы живем очень дружно. Просто реально, одной семьей. В любой другой стране при такой разнице менталитетов и всего прочего, давно была бы гражданская война. А у нас ничего, живем мирно. Это чудеса, я считаю. Пока я могу сказать, что у меня в жизни все совпало. Тьфу-тьфу, конечно. Я делаю, что хочу, живу с любимым человеком, у меня хорошие, хоть и тупые, дети, и я доволен.

– Когда я шла на интервью, то думала, что встречу такого богемного неформала в майке-алкоголичке, который матерится, пьет водку и вообще ведет аморальный образ жизни. А вместо этого вижу перед собой домохозяина, который стряпает обеды, ходит на родительские собрания в школу и выращивает на балконе укроп.

– Ну а как еще детей заставить есть зелень? Вот только сорвать со своей грядки! А еще я