Субботние беседы. Истории о людях, которые делают жизнь интереснее - Майя Гельфанд

Потому что зрители тоже меняются, и появляются новые жанры. Театру приходится конкурировать с кино, с сериалами, с мюзиклами, и это сложный поиск нового языка. Сегодня даже ощущение правды изменилось. С другой стороны, сейчас правит постмодернизм во всех сферах искусства. Это то, что я ненавижу, это абсолютный тупик. Я считаю, что постмодернизм привел искусство в страшный кризис, из которого оно сейчас еле-еле начинается выходить. В Израиле, к сожалению, ситуация еще хуже. Здесь театр вынужден заниматься своим выживанием. Критерии выделения государственных дотаций абсолютно нелепые. Считается, что деньги нужно распределять в зависимости от количества спектаклей в год. И получается, что вместо того, чтобы мотивировать возникновение маленьких театров, которые будут двигать искусство вперед, вести дискуссию между разными театральными концепциями, большие театры превращаются в фабрики по штампованию спектаклей.

– Но в последние годы появилось достаточно большое количество маленьких экспериментальных театров, очень интересных, которые пытаются найти новые пути, придумать новые подходы.

– Это называется «фринч». И это очень хорошо. Плохо только то, что подавляющее большинство этих театров – это художественная самодеятельность. Что само по себе не плохо, но это не искусство.

– Но, возможно, из этой самодеятельности вырастут большие артисты.

– Так бывает очень редко. Хотя талантливых молодых людей много. Но нет нормальной школы, которая бы готовила режиссеров. Я когда-то преподавал в Тель-Авивском университете, но бросил это. Потому что это устроено не так, как должно быть.

– Но при этом израильское кино сегодня выглядит очень прилично.

– А знаете почему? По очень простой причине: они стали деньги получать. В Израиле отсутствует концепция. Никто не понимает, что делать с искусством, как его развивать, куда двигаться. Всегда есть прекрасное объяснение, почему не надо тратить деньги на искусство: мы же воюем! И это полное непонимание того, что нужно вкладывать деньги не столько в искусство, сколько в воспитание нового поколения. У нас нет традиций, и, что самое страшное, мы не хотим учиться, догонять. Вот что страшно. Я как-то предложил сделать настоящий праздник, расставить сцены, привозить разные театры, пригласить критиков, устроить хеппенинг для всей семьи. Вот, как это делают в Европе, в Амстердаме, например. Все сказали: гениально!

– И что?

– Ничего. Так это и осталось на словах.

– Вы рисуете такую мрачную картину.

– А я вообще мрачный человек. Хотя внешне все выглядит неплохо. Люди ходят в театры, залы забиты. Но цена билета доходит до сорока шекелей. Сорок шекелей! Вы представляете, что это такое? Это не цена за билет, это ерунда какая-то. Это значит, что театр должен бороться за выживание. Мы получаем субсидий меньше всех остальных театров. И год от года ситуация становится только сложнее.

– Но бродвейские шоу – ведь они смогли превратиться в прибыльный бизнес.

– Это совсем другая ситуация! Там только бизнес, ни о каком искусстве речь не идет. И это стоит огромных денег, просто чудовищных денег. Этим занимаются продюсеры, которые вкладывают деньги, находят материал, собирает труппу. Плюс, не забывайте, что там мощнейшие профсоюзы, которые диктуют свои условия по найму сотрудников.

– И как же тогда они выходят на такие огромные прибыли?

– Объясняю. На премьеру приглашается критик. И вот то, что напишет критик в «Нью-Йорк Таймс» будет решающим. Он может разнести постановку в клочья, и тогда прощай твоя карьера и твои денежки. А может похвалить, и тогда можно расслабиться и до конца жизни пить текилу на вилле.

– Тогда надо договариваться с критиками.

– А там придумана хитрая система: ротация критиков. Никто не знает, кто и куда пойдет.

– Значит, надо со всеми договариваться.

– Увы, это невозможно. Таким образом складывается мафия, там сидят и заправляют крутые профессионалы-ремесленники. Очень редко серьезный режиссер может пробиться на Бродвей.

– Давайте оставим эту печальную тему и поговорим непосредственно о творчестве. Ведь вы за тридцать лет поставили более сорока спектаклей. И очень разных спектаклей. Это и русская классика, и древнегреческие трагедии, и современная сатира. Вы используете абсолютно разноплановые сюжеты. Как вы их выбираете?

– Это ужасно тяжелый процесс. Мы делаем пять-шесть спектаклей в год и выбираем то, что нам интересно и то, что, нам кажется, может заинтересовать зрителей. И мы очень часто ошибаемся. Для нас с самого начала было важно создать театр, который будет говорить о чем-то существенном, о чем-то важном. Конечно, у нас были и удачи, и неудачи. Это очень непростой путь. Сегодня театры идут по пути супермаркета, они стараются угодить всем: у нас все есть, ты только приди! А для нас очень важно не становиться супермаркетом, мне бы хотелось, чтобы театр оставался искусством, простите за пафос. У театра есть только одно преимущество перед всеми остальными: он происходит здесь и сейчас, в твоем присутствии и с твоим участием. Если этот момент исчезает, у театра нет никаких оснований для существования. В кино всегда лучше декорации, спецэффекты, визуальный ряд. А в театре есть жизнь.

– Вы – человек очень востребованный. Вы преподаете в Нью-Йорке, ставите спектакли и даже оперы в Москве, ваше имя бежит далеко впереди вас.

– И?

– Ну у вас-то все хорошо.

– Так как у меня есть американское гражданство, я, конечно, должен сказать, что у меня все хорошо. Но это не так. Конечно, приятно, когда меня зовут другие театры. И если бы это происходило тридцать лет назад, и я бы хотел строить карьеру, то это было бы очень драйвово и интересно. Но сегодня уже другая жизнь. Это приятно, но не более. Это проект. Но это не моя жизнь.

– Но вы не считаете, что таким образом замыкаете круг? Вам десять лет не давали работать, вы вынуждены были уехать, а теперь возвращаетесь в качестве приглашенной звезды. Вы не чувствуете гордости?

– Нет.

– Почему?

– Я не знаю. Я думаю: «Где вы были тридцать лет назад? Я был не худшим режиссером, а может, и лучшим. Где вы были тогда?» А сейчас… Время ушло. Драйв ушел. Я изменился.

– А от чего вы испытываете чувство глубокого удовлетворения?

– Вот я на травке лежу, смотрю, как на небе облачко плывет, и испытываю в течение нескольких минут глубокое удовлетворение. Если я прихожу не репетицию, и какая-то сцена, которую хрен знает, как сделать, вдруг получается, я испытываю огромное удовлетворение. Или, когда я встречаюсь со своим сыном и вижу, что он честнее меня, умнее меня, зарабатывает в два раза больше меня, – я испытываю удовлетворение.

– А от премий, почетных званий, орденов вы испытываете удовлетворение?

– Минутное. Даже меньше, в течение тридцати секунд. Вот у меня «Золотая маска» запихнута куда-то наверх.

– А зачем вы ее туда запихнули?

– Не знаю. Это связано с характером, конечно. В этом есть что-то неправильное. Ведь меня в детстве никогда не хвалили. А когда я решил поступать в театральный вуз, то для моего папы это был удар. И до двадцати семи лет мои родители помогали мне деньгами, и были страшно несчастливы от этого. И мой пессимизм, я думаю, с этим связан. Я очень сомневающийся человек, это мешает в профессии. Режиссер должен быть нахальным и уверенным. А я склонен к анализу, даже к самоанализу. Это нехорошее качество. Я очень боюсь момента, когда я буду смешно выглядеть со стороны. Ведь ты сам не ощущаешь, что становишься смешон и некомпетентен. Я этого смертельно боюсь.

– Вы перфекционист.

– Да. И это тоже сильно мешает в жизни. Мою жену, например, дико раздражает, когда я мою посуду.

– А зачем вы моете посуду?

– А я люблю! Я страшно люблю мыть посуду. Но когда я ее мою, то это занимает кучу времени, потому что я намыливаю каждую тарелку, потом долго смываю воду, потом протираю. Когда моешь посуду – ты же свободен. Это момент счастья, когда можешь думать, о чем угодно!

– А чего вы еще не сделали в своей жизни?

– Я очень мало книжек прочитал.