Субботние беседы. Истории о людях, которые делают жизнь интереснее - Майя Гельфанд

Разогреть духовку до 140 градусов. Запекать 10 минут на режиме конвекции (обдув). Затем снизить температуру и запекать еще 15 минут при обычном режиме.

Для начинки:

– сливки 100 мл.

– белый шоколад 200 гр.

– сливочное масло 10 гр.

– краситель 1—2 капли

Способ приготовления:

Довести до кипения сливки, добавить шоколад и снять с огня. Когда шоколад начнет топиться, добавить масло и краситель и разбить блендером. Отправить в холодильник до застывания. Когда половинки макарон остынут, собрать их и начинить ганашем из белого шоколада.

Евгений Арье. История о вечном поиске дома

Чтобы задать себе непростые вопросы. Чтобы увидеть скрытые смыслы. Чтобы задуматься о доброте и злобе, о правде и лжи, о добродетели и грехе, о рабстве и свободе, том, где проходит граница между желаниями и пороками. Для этого нужно искусство: чтобы в нашей жизни, где для сложных размышлений никогда не хватает времени, остановиться, почувствовать и попытаться понять. Об этом мы говорим с главным режиссером театра «Гешер» Евгением Арье.

– Евгений, это правда, что ваше знакомство с театром произошло в пионерском лагере?

– Нет, увлечение театром у меня произошло намного раньше, а в пионерском лагере я играл зайчика в постановке по мотивом русской народной сказки «Зайкина избушка». Лет в двенадцать я уже знал точно, что хочу стать режиссером. Я даже не помню, почему. Я хорошо помню, как смотрел по телевизору интервью с очень известным в ту пору режиссером, который обмолвился о том, что «режиссеру хорошо бы знать иностранные языки». И я как ненормальный начал учить английский язык. И в том же пионерском лагере, когда все спали, я читал книжку по-английски, потом выписывал туда непонятные слова, и вот так готовился к тому, чтобы стать режиссером. А потом я увидел спектакль Товстоногова «Мещане», и это произвело на меня совершенно убийственное впечатление. Я тогда решил, что стану режиссером и буду учиться этой профессии у Товстоногова.

– Но первое образование у вас было психологическое.

– Да, потому что после школы я, естественно, пошел поступать в театральный институт, и меня даже на второй тур не пропустили. Сказали, что молодой. Тогда мне было все равно, куда поступать. И я пошел на психологический факультет, который только в том году открылся. Много лет психология, как наука, была в Советском Союзе запрещена. С этим тоже связана смешная история. В свое время было такое направление в психологии, которое называлось ужасно, по нынешним временам, – педология. И эти педологи проводили тесты на детях и случайно среди них оказался сын Жданова. Конечно, разразился скандал, и эту несчастную педологию закрыли, а заодно с ней и все психологию, к чертовой матери. И мне страшно повезло, потому что, когда факультет психологии был снова открыт, лучшие специалисты, которые много лет не могли работать, были приглашены туда преподавать. Ой, я совершенно забываю, что интервью даю… Как будто мы с вами просто пьем чай с тортом.

– Ваше психологическое образование вам помогает в работе?

– Мне страшно повезло. У нас был очень маленький факультет, а профессора были просто уникальными. У нас была жутко демократичная обстановка, и эта атмосфера привлекала потрясающе талантливых людей, как, например, философ Мамардашвили. Тогда его выгнали из Тбилиси, а на наш факультет взяли. И мы общались на равных со всемирно известным философом. А, возвращаясь к вашему вопросу, то психологическое образование очень помогло мне в том смысле, что мой кругозор расширился. А так как нас окружали не только лучшие преподаватели, но и прекрасные ребята, то и уровень общения был очень высоким.

– А вот по поводу демократии в театре. Она вообще возможна?

– В театре не может быть демократии. У нас чуть-чуть перебор с демократией. Я могу наорать на человека, а через час уже забыть об этом.

– А он-то помнит.

– Он, может быть, и помнит, но я уже не помню. В принципе, работать с человеком, которого ты не любишь, очень трудно. Мне приходилось это делать, и это было очень плохо. Человека нужно любить, к нему нужно относиться с теплом. Потому что это процесс ужасно интимный, люди чувствуют все. Они должны чувствовать любовь. А если ее нет, то приходится заставлять работать, а это всегда плохо.

– Но это здесь, где у вас собственная труппа, вы можете себе позволить выбирать. А если вы приезжаете в Москву или в Нью-Йорк, и вам нужно работать с теми, кого уже отобрали на ту или иную роль?

– У меня очень редко возникают такие ситуации. Чаще всего у меня завязываются хорошие отношения с актерами.

– Скажите, а как вы решились на это безумие: приехать в чужую страну, с чужой культурой, с чужим языком и построить театр буквально с нуля? Причем не просто эмигрантский театр, а настоящий, репертуарный театр?

– Вы знаете, это произошло не просто так. Мы с женой решили уехать еще в 80-м году, но получили отказ. Вообще я считаю, что десять лет моей жизни, наиболее продуктивных лет, были украдены. А к концу восьмидесятых ситуация изменилась, и мы снова решили уезжать. Я помню, как мы ехали на машине по улице Горького, которая теперь Тверская. И жена вдруг говорит: «Неужели мы до конца жизни будем жить в этом темном городе…» И почему-то эта фраза стала решающей.

– Уезжая из страны, вы были готовы отказаться от профессии?

– Да я уже от нее, по сути, отказался. Потому что, получив отказ, я перестал работать, зарабатывал случайными подработками. Я понимал, что в драматическом театре у меня шансов нет, поэтому был готов работать шофером или грузчиком. Но жизнь повернулась по-другому. Это все набор каких-то случайных, на первый взгляд, событий, который привел к тому, что я не только вернулся в профессию, но и создал новый театр.

– Как это случилось?

– Это началось еще в Москве. Однажды друзья пригласили поучаствовать в организации вечера имени Михоэлса. И я очень увлекся этой идеей, полгода занимался только этим. Просмотрел все материалы, изучил все, что было доступно. И просто окунулся в эту еврейскую среду.

– А до этого еврейская тема вас интересовала?

– Нет, совсем нет. Папа был коммунистом, в синагогу мы ходили только раз в году, чтобы купить мацу. Я что-то слышал, конечно, но никаких сантиментов не было. Но, начиная с этого вечера, посвященного Михоэлсу, я вдруг обнаружил, какой еврейский народ талантливый. Я вдруг открыл для себя целый мир, которого раньше не знал. Кроме того, делая этот вечер, я познакомился с людьми, которые были намного больше, чем я, вовлечены в тему еврейской эмиграции, да и вообще еврейской жизни. И они меня познакомили с Анатолием Щаранским, у которого была идея создать маленький русский театр в Израиле. Я сразу же согласился, но поставил условие: «Я не буду делать самодеятельный театр. Это будет настоящий театр европейского уровня». Я провел в Израиле неделю, мы обсуждали концепцию будущего театра, а потом все заглохло на много месяцев. А мы-то собирались ехать в Америку, и, в принципе, уже туда уехали. Но потом все-таки нашлись небольшие деньги, сорок тысяч долларов, я вернулся в Израиль, чтобы начать работать. И первый же спектакль, который мы репетировали чуть ли не в подвале, прогремел, и мы поехали с ним на гастроли в Нью-Йорк. Нам повезло, мы возникли из ниоткуда и сразу же заявили о себе как самостоятельный, зрелый театр. Мы стали глотком свежего воздуха в этом пыльном театральном мире.

– Кстати, вы часто употребляете слово «пыльный». Оно имеет для вас какое-то особенное значение?

– Это вообще очень важное слово. Потому что в театре все очень быстро меняется. Сегодня спектакли, которые считались замечательными тридцать лет назад, невозможно смотреть. Более того, я и на свои спектакли, сделанные десять-пятнадцать лет назад, смотреть не могу.

– То есть для вас важно «не запылиться».

– Это важно, конечно. Но, с другой стороны, это все равно, что идти по минному полю.