Субботние беседы. Истории о людях, которые делают жизнь интереснее - Майя Гельфанд

В основном я читал художественную литературу. А сейчас я все больше склоняюсь к философской, исторической литературе. Вот недавно прочитал книгу Юваля Ноаха Харари и был поражен. Оказывается, я так мало знаю! Вместе с тем, понимаю, что мне не так много отведено.

– А вы себя на пенсии представляете?

– Да. Это как эмиграция, это всегда очень страшно. Мне иногда ужасно надоедает театр. Театр – это ядовитое искусство, потому что, попадая туда, выбраться уже невозможно. Но в нем есть отвратительные черты. Я устал от театра. Понимаете, мы в течение многих лет крутимся вокруг одних и тех же проблем, это становится невыносимо. Если бы это был плохой театр, я бы смирился. Но театр-то хороший, а проблемы нерешаемы. И много лет, тридцать лет я жил с ощущением «Да, черт с ним! Будем заниматься своим делом». Если раньше я чувствовал ответственность перед людьми, которые пошли за мной, то сейчас я спокоен за них. Они взрослые, самостоятельные люди, которые во мне больше не нуждаются. У меня силы кончились. Все.

– А дом для вас где?

– Нету.

– Совсем?

– Более всего я себя чувствую дома в Израиле, хотя моя семья живет в Нью-Йорке. У меня был дом в центре Москвы. В тот момент, когда ты уезжаешь, ощущение дома теряется. Когда я бываю в Москве, я испытываю очень странное чувство. С одной стороны, город стал шикарным. С другой, я думаю: «какое же счастье, что мы отсюда уехали!».

Хотя беседа с Евгением Арье получилась у нас достаточно минорной, я попыталась подсластить ее маковым тортом с желе из черной смородины.

Маковый торт с желе из черной смородины

Для бисквита:

– 4 яйца

– 200 гр. сахара

– 180 гр. муки с разрыхлителем

– 100 гр. сливочного масла

– 2 гр. соли

– 100 гр. мака

– 100 мл. воды

Способ приготовления:

Разделить сахар на две части. Одну часть взбить с маслом до получения белой массы. Другую часть смешать с маком, залить водой и поварить на маленьком огне в течение 10 минут.

Вбить по одному яйца в масляную смесь. Добавить мак и перемешать.

Муку смешать с солью, просеять и аккуратно добавить к смеси. Тщательно перемешать.

Перелить тесто в смазанную маслом форму, отправить в духовку на 35—40 минут.

Для сливочного крема:

– 150 мл. сливок

– 30 гр. сахарной пудры

– 30 гр. ванильного пудинга

Способ приготовления:

Взбить сливки, постепенно добавляя пудру и пудинг.

Для желе:

– 100 гр. черной смородины

– 15 гр. желатина

– 100 гр. сахара

– 50 гр. сливок

Способ приготовления:

Черную смородину перетереть с сахаром до получения пюре. Добавить сливки, довести до кипения. Охладить, добавить желатин, предварительно залитый водой, и перемешать.

Способ формирования торта

Охлажденный бисквит смазать сливочным кремом (при желании, можно разрезать на две части и смазать каждую часть по отдельности). Поставить в форму и отправить в холодильник до застывания.

Когда бисквит остынет, аккуратно вылить сверху желе, не вынимая из формы. Отправить в холодильник.

Вынуть готовый торт из формы, обсыпать бока маком. Сверху украсить ягодами.

Александр Генис. История космополита

Моего сегодняшнего собеседника смело можно назвать «последним из могикан». Он – продолжатель традиции блестящей русской литературы в эмиграции, расцвет которой пришелся на семидесятые-восьмидесятые годы прошлого века. С писателем, публицистом, эстетом и просто культурным человеком Александром Генисом мы поговорили о том, почему писатель всегда находится на обочине, кто такие современные космополиты и за что американцы ненавидят Трампа.

– Александр, вы в некоторой степени уникальный человек, потому что, уехав много лет назад из русскоязычной среды, вам удалось стать русским писателем. Как вы это объясняете?

– В этом нет никакой хитрости, потому что единственная цель, ради которой я покинул СССР, заключалась в том, чтобы быть русским писателем. Вся моя жизнь посвящена только одной цели: заниматься русской литературой. Как выяснилось, это проще было сделать в Америке, чем в России.

– Вы не находите в этом противоречие?

– Нахожу. Но вся жизнь – это противоречие. Особенно у писателя. Ведь писатель всегда живет на обочине, это же ненормальная профессия. Кроме всего прочего, я много лет живу в Америке, и я знаю очень много русских писателей, которые сумели остаться русскими писателями, и очень мало тех, кто стал американским писателем.

– А у вас не было амбиций стать американским писателем?

– Я никогда не ставил перед собой такой цели. Писать на другом языке – это мужественный поступок, потому что меняется личность, и только единицам это удавалось, таким как Бродский. Набокова я нарочно не называю, потому что он знал английский с детства и был, в сущности, билингвой. Мне кажется, что эмигрантская литература для американцев связана с некоторыми ограничениями. Это всегда примерно одна и та же история: приехал в Америку, мама плачет, любви нет, денег нет, все плохо. И постепенно все устраивается и становится хорошо. Мне это не интересно.

– Вот вы сказали, что профессия писателя – несколько на обочине. А профессия писателя, который живет в Нью-Йорке уже более сорока лет и пишет на русском языке для читателя, условно, из города Омска, – не находится ли она на еще большей обочине?

– Ты находишься один на один с письменным столом, твое дело сочинить, а что происходит дальше с книгой – это тебя уже не совсем касается. Это касается издателей, читателей и так далее. В иноязычном окружении ты гораздо острее чувствуешь уникальность своего языка. Мне кажется, что русский язык в окружении английского языка становится более ценным. И не случайно, наверное, самые талантливый и интересный язык был в поэзии у Бродского и в прозе у Довлатова, которые жили в Нью-Йорке.

– Тем не менее, они уже состоялись, как писатели, когда приехали в Нью-Йорк.

– Это не совсем так. Бродский – да. А Довлатов только приехав в Америку стал знаменитым писателем. Он состоялся как автор в иноязычном окружении.

– Но вам не кажется, что люди, которые пишут на русском языке за границей, живут в культурном и социальном гетто?

– Я вас уверяю, что это не так, нас по вечерам из гетто выпускают. Я живу в Нью-Йорке. Этот город – культурная сверхдержава, которой я активно пользуюсь. Каждый час, каждый день я решаю, кем и где я буду. Я обедаю в японском ресторане, затем иду в Австрийский музей, потом наслаждаюсь русским языком в разговоре с коллегой Парамоновым и заканчиваю день просмотром фильма Вуди Аллена. Нью-йоркец – это отдельная национальность, особое состояние души. Когда меня спрашивают, стал ли я американцем, я отвечаю: категорически нет! Когда меня спрашивают, остался ли я русским, я отвечаю: категорически нет! Потому что я нью-йоркец.

– Вы зарабатываете деньги на японский ресторан русским языком. Но язык – вещь живая, она все время меняется. Вы поспеваете за этими изменениями?

– Я никуда не тороплюсь, и мне помогает английский. Современный русский язык – англизированный язык. Вот я приезжаю в Россию и вижу мальчика-продавца, у которого на бейджике написано: «Манагер».

– Мэнеджер.

– Вы сразу догадались, а я вот не сразу.

– Вот, например, для меня загадка, что означает слово «жесть». Я его не понимаю. Это вообще приличное слово?

– Насколько я понимаю, это приличное слово, но плохое. А вообще, конечно, есть много современных слов, которые я не знаю. Я вот помню, мы как-то собрались на день рождения Бродского. Там были молодые ребята, поколение наших детей. И Бродский их попросил сказать что-нибудь на их языке. Они сказали: «шнурки в стакане».

– Что это такое?

– Это значит: родители дома, вечеринки не будет.

– Блестяще!

– Да, Бродскому тоже понравилось.

– А свою аудиторию вы чувствуете?

– Я никогда не пишу для аудитории. Я пишу для себя. Обычно желание написать для аудитории заканчивается плохо. Если писать как хочешь не получается, то нужно хотя бы писать, как можешь.

– Тогда у меня такой вопрос. Как правило, существует две