Загадка русского книжного орнамента - Федор Иванович Буслаев

своей чудовищности и по самому происхождению своему ничего общего ие имеют с византийскими іі скорее могут быть сближены с самыми грубыми поделками раннего средневекового стиля, из которого потом от VII и до X в. развивался на Западе орнамент, так называемый тератологический, не только рукописный, но и в изделиях каменных, металлических и др. По принципу коснения и консерватизма, у славян до XII века и даже позднее могли сохраниться залежи того, что в ирландских рукописях уже в VII в. успело подчиниться развитию, хотя и в самых грубых, уродливых формах. Материалы, собранные г. Стасовым по разным восточным стилям, должны дать просвет на пути к решению того, что теперь остается загадочно.

* * *

Впрочем, вместе с оригинальною чудовищностью, те же славянские рукописи XI и XII вв. явственно свидетельствуют о своей зависимости от византийского орнамента, то в архитектонике самых букв заглавных, то в листве и веточках, то в жгутах с перлами и в решетках и т. п. Далее – иногда грубо, невзрачно начерченные птица или зверь при столбике, составляющем часть буквы, кажутся неумело воспроизведенными копиями изящного византийского рисунка. А эти столь обычные в славянском орнаменте змеи, господствующие и вообще в орнаменте романском, разве не составляют также принадлежность и орнамента византийского, и в буквах, и в заставках?

Что примесь восточного элемента в византийском стиле существует, это давно уже археологами принято, но что именно восточное, откуда и как вошло оно в орнамент, должно будет решиться материалами, собранными г. Стасовым в последнем отделе его издания. И чем более окажется в византийском стиле примеси восточной, тем больше получится данных для объяснения тератологического элемента в орнаментах южнославянских, а вместе с тем и в нашем русском.

Помимо пути, данного историей самой письменности, объяснить рукописный орнамент славянский никоим образом невозможно. На Западе тератологический стиль одинаково господствует и в рукописях, и в прочих отраслях культуры, как уже замечено мною выше: то же надобно сказать и о связи рукописной орнаментации в культуре византийской с изделиями мозаичными, эмалевыми, с узорами ткани и проч. Чтобы письменность южных славян привести в прямую зависимость от местных условий самостоятельного их развития в искусстве и промышленности, пришлось бы, за неимением для того данных, прибегать только к догадкам. Немногие буквы, взятые в кириллицу из восточных алфавитов, каковы ж, ч, ш и некоторые другие, не дают исследователю права посягать на орнаментацию всех прочих букв кириллицы, скопированных с греческого. Предположить, что славянский писец, копируя рукопись, намеренно прибегал к пособию каких-либо образцов восточных для украшения букв заглавных, значило бы приписывать ему затеи мастеров позднейшего времени, склонного к эклектизму и произволу. В те далекие времена писание было дело великое, относиться к нему слегка и как-нибудь было немыслимо, и ни одному славянскому писцу не пришло бы на ум и не поднялась бы у него рука осквернить это святое дело какою-либо прикрасою из источника не чистого. Если он и выводил в своих орнаментах «драконов», змей и разных чудовищ, то, не мудрствуя лукаво, делал это не по собственному измышлению, а пользовался уже готовым преданием, освященным для него книгою, с которой списывал или по которой учился и привыкал изображать такие фигуры.

Едва ли придется сделать значительные уступки в принятом здесь принципе и после произведенных г. Стасовым открытий, на которые он указывает в следующих словах предисловия: «Текст, назначенный сопровождать этот атлас, должен, по моему предположению, рассмотреть и, по возможности, решить вопрос о происхождении не только русского орнамента, но и вообще русского архитектурного стиля, столь тесно с ним связанного». Оригинальность русской архитектуры преимущественно состоит в стиле деревянных построек: но они по своему материалу очень недолговечны и могут предложить факты только позднего времени, тогда как русские рукописные орнаменты мы имеем уже от XII и даже частью от XI в. Если это так, то связь русской архитектуры с письменным орнаментом, по строго-историческому пути, может быть объяснена только в пользу влияния письменного орнамента на архитектуру, хотя бы и безграмотного происхождения, в силу того же принципа, по которому исследователи открывают явственные следы письменного влияния в духовных стихах и даже в былинах безграмотного простонародья. Сверх того, русский письменный орнамент состоит в родственной связи с южнославянским, как это будет указано ниже; потому вопрос и о русской архитектуре должен быть распространен и на архитектуру южнославянскую. Можно надеяться, что при этом г. Стасов обратит внимание и на утварь, а также и на другие узорчатые поделки древнейшей эпохи, из камня, металла, кости и проч. Желательно, чтобы для ясности, точности и доказательной силы он внес в текст самые изображения более замечательных и характеристических из этих предметов, с подробным их анализом. Здесь, без сомнения, мы встретим много оригинального, отличающегося от орнаментации письменной, более независимого и самостоятельного, более народности, безграмотности, следовательно, более доморощенности или по крайней мере самодельщины, хотя бы и по чужим образцам, заносным и завозным, или по разным залежам, какие дают нам раскопки от времен доисторических. Только тогда можно будет решить вопрос о самостоятельных, национальных воззрениях, о наглядке и навыке, при условии которых славянские писцы XI и XII вв., копируя византийские оригиналы, переиначивали их на свой лад, давали им свой пошиб.

Начавшееся в эпоху романтизма чествование самородности и первобытности национальных посевов культуры и теперь еще не перестает оказывать свою силу в преувеличенной оценке народных и местных основ письменного орнамента, между тем как в других областях истории быта и литературы метод исторического наследования и передачи плодов ранней культуры открыл новые пути к самым убедительным заключениям. Для народов европейских многообъемлющею, великою сокровищницею всяких результатов древнейших цивилизаций, как восточных, так и западных, то есть греческой и римской, было христианство, и преимущественно в его могущественном орудии, которое вместе с тем внедрилось в самую его сущность: это именно Писание. Не входя в рассуждение вообще о той объединяющей силе, которою христианство сблизило и сроднило разные народности, подчинив национальные их особенности общему уровню своего всеобъемлющего и всепроникающего влияния, ограничиваюсь здесь только средневековою орнаментациею. Очевидное сродство, как в общем, так и в подробностях, тератологического стиля славянских племен с так называемым романским, то есть с ирландским, меровингским, англосаксонским, каролингским, лангобардским, основывается не на прямом заимствовании от дохристианских культур и не прямо с Востока, но при посредстве письменности и преданий уже христианских. Что же касается до животных и чудовищ во всех этих тератологических стилях, то в какой бы мере ни были указаны для них источники восточные, все же античные, классические фигуры гиппопотамов, гарпий, василисков, химер, гидр,