Загадка русского книжного орнамента - Федор Иванович Буслаев

лл. 200 и 642; наконец, 11 заставок из тех же элементов византийско-фряжских, с попытками на самостоятельность узорочной ткани (именно: лл. 46,191 об., 282 об., 298 об., 390, 417, 462, 508, 523, 592, 696). Что касается заглавных букв, то они представляют любопытную смесь стиля тератологического с фряжским геннадиевской Библии, московских старопечатных книг и источников западных – например, лл. 41 об., 44 об., 45 об., 46, 52 об., 63 об., 68, 83 об., 91, 129, 450. Разумеется, животные писаны натуральнее, чем в орнаменте XIV в.; слич. также человека, трубящего в рог, на л. 49. Иногда фряжский орнамент московских старопечатных книг вставляется, как заплата, посреди византийской заставки, но уже значительно изменившей своему первоначальному стилю перегородчатой эмали, например у г. Бутовского на л. ХСVІІ. Любопытный образец, так сказать, химического слияния элементов византийских с фряжскими и предлагает нам орнамент показаний, или рубрик, заглавных букв и (рис. 50) заставок, окруженных фряжским бордюром, в так называемом Филаретовом Евангелии, по рукописи 1537 г., в Синод. библ., № 62[80]. Замечательно, что Евангелие это опять южнославянского письма, с большими юсами и с ь вм. ъ на конце слов, а также с флексиями древнеболгарской грамматики. Возрождению и у нас и у южных славян византийского стиля в связи с фряжским соответствовало и возрождение древней славянской грамматики, которая распространяла в нашей письменности XVI в. болгаризмы и сербизмы.

50. Заставка из Филаретовского Евангелия 1537 г. (Моск. синод. библ., № 62)

И в такого рода орнаменте Виолле-ле-Дюк упорно продолжает видеть Индию и Персию. Что бы сказал южнославянский писец Филаретова Евангелия, может быть, с Афонской горы, если бы послушал, как издевается над свято чтимым им делом какая-то французская книга в таких необдуманных выражениях: «Le retour à l’art byzantin est marqué dans ce dernier ornement (pl. XV) avec une harmonie de tons plus brillante et certains détails qui rappellent les dessins hindous et persans. C’est plus tard seulement que le gout allemand vient se meler de la maniere la plus facheuse a cette ornementation remarquable par son unité d‘allure et ses harmonies»[81] (стр. 124).

Итак, и здесь, как во всем мною рассмотренном выше, та же органическая, тесная связь русского орнамента с письменностью, с южными славянами, Афоном и с развитием нашей литературы и иконописи.

Много говорил я об орнаменте потому, что он дает содержание большей части всей книги г. Виолле-ле-Дюка, проходит по всем ее отделам, как основная, связующая нить. Теперь перехожу к архитектуре; а так как об этом предмете у меня под руками монография графа С.Г. Строганова, то обращаюсь к этому сочинению, заключая свое мнение о рецензии аббата Мартынова следующими двумя замечаниями. Во-первых, где говорит он от себя, не соглашаясь с г. Виолле-ле-Дюком и опровергая его, там излагает он солидные сведения по истории русской культуры и просвещения и здравые взгляды на русское искусство, как например, об истории русского иконостаса, по исследованию г. Филимонова (стр. 59); где же соглашается с разбираемою им книгою, там по большей части впадает в ошибки, как например, о русском орнаменте XV в. (стр. 39). Во-вторых, попытка достоуважаемого аббата исправить книгу французского архитектора, дополнивши ее чем следует и устранив из нее уже сильно вопиющие промахи и несообразности, решительно оказалась тщетною. Из рецензии явствует, что книга эта неисправима. Здравая критика, налагая на нее руку, разрушает ее до основания. Потому почтенному аббату следовало бы написать для французской публики совсем новую книгу о русском искусстве.

Впрочем, как знаменитый архитектор и реставратор парижской Божией Матери, должен же был Виолле-ле-Дюк что-нибудь дельного сказать, по крайней мере, о русской архитектуре. Не будучи специалистом в этом предмете, я отказываюсь от личного мнения и буду ссылаться на суждения людей, более меня сведущих.

Говорят, что его чертежи сводчатого покрытия с кокошниками в конструкции Василия Блаженного и Рождества Богородицы в Путинках заслуживают внимания; что же касается до исторического и теоретического объяснения этих чертежей, то оно страдает односторонностью той же азиатской теории, лишенной, как мы уже видели, всякого научного метода. «On у retrouvait les dispositions générales byzantine; georgienne ou arménienne, – говорит он, – mais avec une physionomie asiatique des plus prononceés. Ces coupoles en forme de tours presentaient des series d’arcs en encorbellement à l’extérieur, des renflements qui accusaient également une influence hindoue»[82] (стр. 108–109), и далее опять те же только азиатские характеристики: «…іl est impossible de ne pas trouver au moius une reminiscence de certains détails de l’architecture hindoue»[83] (стр. 115), «une influence asiatique centrale incontestable»[84] (стр. 116); одним словом, почти те же фразы, какими автор определяет азиатство нашего рукописного орнамента. Относительно Василия Блаженного характеристика эта – вовсе не новость; потому граф Строганов замечает: «В 1817 г. вся церковь, как снаружи, так и внутри, была совершенно возобновлена, причем все наружные линии получили окраску самого резкого причудливого характера. С этого-то времени и укоренилось мнение, будто церковь Василия Блаженного в Москве произведение индо-монгольского типа» (стр. 13).

Может быть, в ее архитектуре, с очевидными признаками национального русского вкуса, действительно есть некоторая примесь азиатская; но, чтобы держаться здравого научного метода, французский архитектор на пути своих исследований должен бы был с особенным вниманием остановиться на этнографическом и историческом рассмотрении двух предметов.

Во-первых, характеризуя качества русского стиля в каменных зданиях, Виолле-ле-Дюк должен бы был непосредственно вывести его из архитектуры деревянной, в которой собственно и выразилась русская национальность. Но о деревянных постройках вообще у разных народов, по различию племен и по историческому развитию архитектуры, Виолле-ле-Дюк обнаруживает самые слабые, сбивчивые сведения. Это указал Дарсель в своей замечательно дельной рецензии на книгу французского архитектора[85]. Аббат Мартынов не упустил случая сослаться на авторитет Дарселя; что же касается до деревянного зодчества в России, то он исправляет и дополняет книгу французского ученого исследованиями Забелина и Даля[86]. Наконец, граф Строганов обвиняет г. Виолле-ле-Дюка в том, что в образец деревянных боярских палат XVI в. принял он, вместо настоящего памятника русской старины, какую-то новоизобретенную подделку, составленную неумелою ученическою рукою. Приводя в своей книге эту выдумку новейшей фабрикации, реставратор парижской Божией Матери дает следующее объяснение: «Mais іl est bon de donner 1’aspect de ces palais moscovites élevés en bois et datant du XVI siècle. La figure 57 (т.e. эта самая подделка) presente un échantillon de ces demeures de boyards, d’apres des fragments recueillis de tous côtés»[87] (стр. 145–146). Во-первых, где этот