Загадка русского книжного орнамента - Федор Иванович Буслаев

ремесленники носили на Руси западное название мастера, сокращенное из лат. magister или через южнослав. форму майстор, от визант. μαίστορος, или через нем. meister, древнеитал. mastro, новоитал. maestro, древнефранц. maistre, откуда новофранц. maître, и т. д. В наших летописях, а именно: по Лавр. списку 1377 г., мастерами называются строители и архитекторы (Полн. собр. русск. лет. I, 173), по Ипат. списку XV в. – седельники, лучинки, кузнецы железа, меди и серебра и другие ремесленники (II, 196); в Стоглаве мастерами называются и живописцы (гл. 43). В геннадиевской Библии, о которой будет тотчас говорено подробнее, латинское magistratus переведено из текста латинской Вульгаты словом мастер, Парал. I, гл. 25, ст. 1.

Кроме неистощимого богатства иконографических сюжетов, распложенных (размноженных. – Сост.) у нас во множестве вариантов, другая отличительная национальная особенность русского искусства, и именно иконописи, как было уже мною замечено, состоит в ее теснейшей связи с текстом, до такой высокой степени, которой, при свободе художественной фантазии, Запад не мог достигнуть. Отсюда естественным последствием выводится то необходимое заключение, что если западное влияние подействует на текст, то вместе с тем оно должно будет отразиться и на русском искусстве.

В этом отношении факт громадной важности представляет нам геннадиевская Библия, составленная в Новгороде в 1499 г. Это первое на Руси полное собрание всех книг Ветхого и Нового Завета, в систематическом порядке и с предисловием к каждой книге. Наибольшая и самая значительная часть книг Св. Писания внесена была в это собрание из наших древнеславянских переводов, а самый план и все остальное, чего не могли составители найти в имевшихся у них под руками русских материалах, было заимствовано ими и переведено из латинской Вульгаты и немецкой Библии, в старопечатных изданиях XV столетия. Таким образом, сверх древнеславянских переводов Пятикнижия, Псалтыри, Нового Завета и мн. др., мы видим в геннадиевской Библии, как выражается архиепископ харьковский Филарет: «В переводе с Вульгаты – книги Паралипоменон, три книги Ездры, книги Неемии, Товии, Юдифь, Премудрости Соломоновой, две книги Маккавейские; с той же Вульгаты переведены пропуски в книгах Исаии, Иеремии, Есфири, в Притчах; предисловия в книгах переведены также из Иеронимовой Вульгаты, а некоторые из немецкой Библии; книги расположены по порядку Вульгаты. Из сотрудников Геннадия в сем святом деле, – заключает Филарет, – ныне известны Дмитрий Герасимов и доминиканец Вениамин»[62]. Замечательно, что этот доминиканец родом был славянин.

Итак, от южных славян приняли мы и византийские миниатюры вместе с древнеболгарскими рукописями, и элементы нашего тератологического орнамента, который Виолле-ле-Дюк отсылает по принадлежности более к Индии, чем к Византии (стр. 81), с Афона же мы взяли и тот резной крест, которого орнаментацию он же признает в высшей степени индийскою, принадлежащею крайним пределам Востока (стр. 85–86); от южных же славян брали мы и ранние предрасположения к Западу в тех иконописных заимствованиях, для примера которых я указал на миниатюры хлудовской Псалтыри XIII–XIV вв.; наконец, опять славяне же в лице доминиканца Вениамина способствовали внесению в нашу древнюю письменность тяжеловесных вкладов из латинской Вульгаты и немецкой Библии. Хлынувшие на Русь в течение всего XVII столетия целые потоки западных влияний через Белоруссию, Литву и Польшу были естественным последствием столько же успехов просвещения Московского царства, как и многовековых связей и сношений наших предков с соплеменными им славянами.

Впрочем, касаться элементарных сведений о геннадиевской Библии и о многом другом, что вносится в учебники русской истории и литературы, было бы крайне неуместно в таком ученом журнале, как «Критическое обозрение», если бы я не был вызван на то самым содержанием книги, которую разбираю.

Геннадиевская Библия дает нам точку отправления в истории русского орнамента XVI и XVII вв., поскольку орнамент этих столетий, сообща с литературою и живописью, подчиняется влиянию западному. Об этом орнаменте как о пограничной черте, отделяющей древнерусский стиль от позднейшего, было уже упомянуто в моей первой статье.

Но, чтобы определить значение сказанного орнамента, надобно вопрос обобщить в кратком историческом изложении, имеющем целью характеризовать те стили, которые господствуют в русской рукописной орнаментации в XV, XVI и XVII столетиях; а так как в этом позднейшем периоде рукопись и старопечатная книга состоят во взаимном влиянии, то я непременно должен коснуться того же взаимного отношения и между орнаментацией рукописною и старопечатною.

Древний тератологический, или чудовищный, стиль с XV до конца XVII в. был у нас заменен тремя стилями. Я называю их болгаро-сербским, или византийско-славянским, фряжским, или западным, и собственно византийским. Рассмотрю каждый в отдельности.

1. Стиль болгаро-сербский. Хотя он происхождения византийского и встречается и в рукописях и в старопечатных книгах греческих, но преимущественно усвоен он в заставках южнославянских и русских рукописей, а также в славянских старопечатных книгах, изданных в Венеции, Кракове, Угровлахии и в южнославянских типографиях, потому и имеет право называться более болгаро-сербским или южнославянским, нежели византийским. С первого взгляда заставки эти напоминают стиль тератологический, особенно в угровлахийских изданиях: то же сплетение, только не змеиных хвостов, а ремней и веток; но звери, чудовища и человеческие фигуры отсутствуют. Не одушевленные живыми существами, сплетения эти можно бы было отнести к тем ранним византийским заставкам, из коих потом развивался наш стиль тератологический, мало-помалу населяя переплеты изображениями животных и людей, если бы только этот болгаро-сербский орнамент не усвоил себе однообразной господствующей формы вплетающихся друг в друга кружков, иногда очень туго стянутых узлами, в один ярус или в два, даже и в три, и притом каждый из рядов или ярусов также друг с другом сплетаются. Иногда, но реже, заставка состоит из решеток, образуемых прямолинейными ремнями, которые, однако, по краям или сгибаются, или же закругляются, переходя в овалы. Что касается до заглавных букв, то, согласно стилю заставок, они состоят из ременных же сплетений, впрочем, не всегда.

Заставки с переплетенными кругами и изредка с решетками предлагают нам, например, следующие из южнославянских рукописей: в Московском публичном музее, из рукописей профессора Григоровича, Служебник сербского письма XV века, № 1713: с кругами в один ряд, притом две заставки из таких кругов имеют форму четырехугольника, в середине которого пустое поле с надписью заглавия; из Румянцевского собрания: № 123, Евангелие болгарского письма, XV в., на лл. 62 и 297 – с кругами в один ряд; V: 116, Евангелие позднейшего болгарского письма, перемешаннаго с русским, 1544 г., на л. 1 – сплетенные круги в три ряда, на л. 145 – круги в два ряда; № 131, Евангелие XVI в., писанное в городе Дубне, принадлежавшем князю Острожскому, но письма южнославянского, на л. 14 – заставка сплетена из кругов в три ряда, которые так тесно связаны узлами, что только по большей или