Загадка русского книжного орнамента - Федор Иванович Буслаев

меньшей густоте тени обнаруживают себя круги; на л. 94 – тоже в три ряда, но ряды сплетены более редкою плетенкою и самые круги выступают виднее; на л. 146 – решетка из ремней, которые по обеим сторонам на краях сплетаются. Но самое замечательное в истории этого орнамента то, что у южных же славян в более простой форме, но тоже – сплетенных вместе кругов является он гораздо раньше, а у нас, вместе с более сложными формами, оказывается даже в XVI в. А именно: такая точно (рис. 47) заставка, изданная архиепископом Саввой[63] из Хронографа Георгия Амартола, по Синодальной рукописи № 148, сербского письма, составленной на Афоне в 1386 г., повторяется у нас, почти черта в черту, в московской письменности ровно через двести лет, именно в Хронографе же по рукописи 1585 г., писанной в Москве (в Московском публичном музее, № 598, л. 14).

47. Заставка из Хронографа Георгия Амартола 1386 г. (Моск. синод. библ., № 148)

Заставки эти очень рано перешли в старопечатные книги, которые в свою очередь могли оказать влияние на орнамент рукописей, переписываемых с этих книг, и именно у южных славян, на Афонской горе и в Угровлахии. Так, например, заставки из перевитых кругов в один ряд встречаются в печатных книгах: в краковском Шестодневе, иначе называемом Октоихом, 1491 г.; в цетинском Октоихе 1494 г.; в краковской Триоди Постной конца XV в.[64]; в венецианском Служебнике 1519 г. – в среднем круге со щитом, на коем монограмма Божидара, в Псалтыри Следованной, изданной в 1544 г. в Милепиевом монастыре в Герцеговине; в венецианской Псалтыри Следованной 1570 г.[65] Сплетенные круги в несколько рядов составляют особенность заставок в угровлахийских старопечатных книгах. В Евангелии 1512 г. еще вместо кругов овалы и неправильные узлы, и все вместе смешано и не разделено на ряды[66]; но в Апостоле половины XVI в. явственно выведены уже круги с узлами к центру и в три яруса[67]. Посреди обеих заставок помещено по птице, но свободно от сплетений, – в первой на белом поле, с водруженным крестом около, а во второй птица окружена лавровым венком. Наконец, для заставок с решетками, которые внизу и вверху и по бокам скругляются овалами, укажу на Часовник, или Часослов, изданный в Москве в 1565 г.[68] Замечу мимоходом, что эти московские заставки представляют большое сходство с орнаментами старопечатных немецких книг, например, в Officia Ciceronis, deutsch. Franct. am M., 1565 г., орнаменты в конце оглавления перед 1‐й стр. и на стр. 26.

48. Заставка из греческого Хронографа 1622 г. (Моск. синод. библ., № 457)

В заключение полагаю необходимым присовокупить, что та же самая заставка из перевитых кругов в один ряд, с узлами, усвоенная и выработанная южными славянами, на Афонской горе и в старопечатных изданиях, упомянутых выше, является и в рукописях греческих, позднейших, даже XVII в., например (рис. 48) в Хронографе 1622 г. по византийской рукописи в Синодальной библиотеке, № 457[69].

Такова история орнамента, постановленного мною под 1‐ю рубрикою. Я не настаиваю на его названии. Будет ли это южнославянский, болгарский или сербский, греко-славянский или афонский, герцеговинский, краковский или угровлахийский, но, во всяком случае, он не составляет исключительной особенности русского искусства и русского стиля и, само собою разумеется, не имеет решительно никакой прикосновенности к специальным, местным отношениям России к татарам и к Азии вообще, так как он с Балканского полуострова зашел даже в издания венецианские. Но так как орнамент этот господствовал и в нашей письменности в течение XV в., то ему отведено видное место в издании г. Бутовского, от листа L по LXVIII, а частью XVI в. – от листа LXXXV по LXXXVIII.

Теперь послушаем, как об этом орнаменте отозвался г. Виолле-ле-Дюк и как отнесся он к тому богатому материалу, который предлагали ему и Россия, и южные славяне, и Афон, наконец, даже типографии Кракова, Угровлахии и самой Венеции. К крайнему моему удивлению, знаменитый французский архитектор вовсе не коснулся этих разнообразных материалов, так что остается вопросом даже, знает ли он их или нет: вместо того он ограничивается только изданием г. Бутовского и, указывая на приведенные там снимки, полагает такое решение: «Таким образом, можно себе дать отчет о преобразовании, происшедшем в школе русского искусства от падения татарского ига до начала западных влияний. Эта школа, вполне пользуясь элементами азиатскими, коими в обилии была она снабжаема, оказывает стремление мало-помалу возвратиться к стилю византийскому. Таким образом, в указанном издании (т. е. г. Бутовского) образцы, приведенные на таблицах от L по LVII, еще глубоко проникнуты характером азиатским, на таблицах же LVIII, LIX, LXIX воспоминания стиля византийского очевидны» (стр. 123).

Так как вышеприведенная мною орнаментация южнославянских рукописей и старопечатных книг та же самая, что и в указываемых г. Виолле-ле-Дюком таблицах от 50 по 57, по изданию г. Бутовского[70], то и обо всех тех, упомянутых мною заставках болгарских, сербских, а также в изданиях краковских, угровлахийских, венецианских, надобно было бы сказать словами французского архитектора, что они «sont profondement penetrees encore du caractere asiatique»[71] (стр. 123).

Я не спорю о самом выражении, которым французский автор определяет этот орнамент. Пусть он будет азиатский. Мне это все равно: но дело в том, что он столько же принадлежит России, как и южным славянам, распространившим его в Угровлахию, Краков, Венецию. Это исторический факт, документально засвидетельствованный письменностью и книгопечатанием.

49. Заставка из Геннадиевской Библии 1499 г. (Моск. синод. библ., № 915)

Итак, в характеристике и этого орнамента, господствовавшего у нас в XV в., г. Виолле-ле-Дюк обнаружил те же недостатки своего вовсе не научного метода, какие мною были уже замечены в его определении русского орнамента XIV в.

Крайнее незнание дела, за которое он взялся, привело его к нелогическому выводу в приписывании России того, что в той же мере, если еще не больше, принадлежит южным славянам, Афону и иноземным типографиям.

Но будем продолжать о стилях.

2. Стиль фряжский, или западный. Геннадиевская Библия 1499 г., содержащая в себе такой обильный вклад из латинских и немецких источников, вместе с тем предлагает нам (рис. 49) и в своей заставке самый замечательный образец стиля фряжского, который хотя еще и не вполне освободился от некоторых приемов традиции византийской, но уже решительно отличается столько же от русского орнамента в заставках XIV и XV вв., сколько и от византийского, вновь получившего у нас господство в рукописных украшениях XVI в. В заставке геннадиевской Библии[72] по золотому фону из одного корня идут четыре ветви