Загадка русского книжного орнамента - Федор Иванович Буслаев

И замечательно, что недостающая в юрьевском Евангелии заставка, которая могла бы служить предвестием нашей орнаментации XIII–XIV вв., как раз встречается в той же Охридской Псалтыри, и притом очень согласная в общих очертаниях с указанною выше заставкою у Бутовского в таблице XLIX. Затем подобная же заставка со следами большого архаизма встречается в письменности сербской XIII в., именно в Шестодневе Иоанна экзарха Болгарского 1263 г., у г. Стасова в таблице XIX (см. выше, рис. 32).

53. Капитель XII в. романо-германского стиля

Как древнейшие русские рукописи, будучи копированы с болгарских, состоят в ближайшей от них зависимости и по языку, а вместе с тем и по украшениям, так с XIII века наша орнаментация, отклоняясь от менее сложной болгарской, сближается своими сплетениями с сербскою XII–XIV вв., как свидетельствуют у г. Стасова узорчатые буквы в табл. XV, XVI, XVII и XXI. Так, в таблице XV, Мирославово Евангелие XII в. сближается еще с нашим юрьевским, а Евангелие Ватиканской библиотеки XIII в., в таблице XVII, предлагает сплетенную орнаментацию в киноварных очерках, кое-где покрытых желтым и синим, и при этом частью выведенных на синем же поле, которая так близка к русской, что, будучи помещена между орнаментами Бутовского XIV в., мало бросалась бы в глаза своим от них отличием. Большая часть орнаментных букв в Евангелии жупана Букина 1190–1200 гг. и Хиландарского XIV в., сходствуя с нашими XIII–XIV вв. в очерках, отличаются от них большим разнообразием и пестротою в раскраске, табл. XVI и XXI.

Древнейшее, соплеменное и исторически наследственное сродство нашей орнаментации с южнославянскою скрепляется, наконец, еще новыми столько же тесными связями в XV и XVI столетиях. Как у нас, так и в Болгарии и Сербии, а также в Молдаво-Валахии, при возрождении византийского изящества вместе с заимствованиями с Запада, возникает новый стиль, который, по возвращении от тератологической чудовищности к натуральности и по замене царства животного растительным, листвою и цветами, соответствует на Западе стилю готическому, а по внесении изящного вкуса византийского и западного может быть назван стилем Возрождения.

При замечательном сходстве наших рукописей того времени с болгарскими, сербскими и молдаво-влахийскими по орнаментации, многие из них усвоили себе и особенный искусственный язык, перемешанный с грамматическими формами правописания болгарского и сербского, именно ту неорганическую смесь, которою отличаются рукописи молдаво-влахийские. Для примера укажу на изящнейшие по роскошным украшениям две русские рукописи, из которых образцы изданы Обществом любителей древней письменности, под редакцией А.Ф. Бычкова и моею. Одна из них – Следованная Псалтирь XV в. из библиотеки Троице-Сергиевой лавры, под моею редакцией, а другая – Четвероевангелие 1507 г. из Императорской публичной библиотеки, изданная г. Бычковым. Обе одинаково представляют в правописании сказанную смесь русского с болгарским и сербским, в орнаментации же и вообще в художественном отношении стоят на той высоте изящества, к развитию которого послужил целый ряд попыток, как свидетельствуют данные в издании Бутовского, табл. L–LXVIII.

Впрочем, чтобы вполне понять и оценить это новое явление в истории нашей письменности, надобно проследить его зачатки и постепенное развитие не на русской почве, а на южнославянской, то есть болгарской, сербской и молдаво-влахийской.

Как стиль узлов и сплетений у нас резко отделяется в ХIІІ—XIV вв. от более простого, так сказать, элементарного стиля тератологического, и звено между тем и другим дает нам в более ясном свете Болгария и Сербия, так еще с большею неожиданностью сменяется у нас в XV в. стиль XIV в., сплетенный тератологический – стилем, соответствующим на Западе готическому, и стилю Возрождения. У наших южных соплеменников, во-первых, позднее остаются при новых явлениях элементы старые, которые таким образом дают последовательность в развитии; во-вторых, нововведения оказываются не вдруг, а зачинаются очень рано, как отдельные попытки, и потом все шире и шире охватывают всю орнаментацию. Это особенно ясно оказывается в орнаменте сербском, как увидим в разборе некоторых подробностей в издании г. Стасова; и наконец, каждый новый период в истории орнаментации у южных славян, именно у болгар и сербов, как наших предшественников в рукописном деле, начинается на целые столетия ранее, чем у нас в России.

Что же касается до орнаментации молдаво-влахийской, то она, не восходя ранее XV в., вдруг проявляется в своем высшем развитии изящного стиля, как бы составляя позднейший период, предшествие которому надобно искать в письменности болгарской и сербской. Смотри у г. Стасова, табл. XXXIV–XXXIX.

Впрочем, для окончательного решения об элементах этого нового стиля надобно подождать последнего выпуска «Орнаментов» г. Стасова, где будут помещены византийские. Особенно сильно оказывается влияние греческое в некоторых из русских рукописей XV и XVI вв., как в начертании букв, так и в греческих приписках, например в обеих сказанных рукописях, изданных Обществом любителей древней письменности. Спрашивается: в какой мере мы обязаны позднейшему византийскому орнаменту большей или меньшей долею того западного влияния, которое в такой очевидности господствует в нашей русской орнаментации XV–XVI вв.?

Во избежание недоразумений почитаю нелишним припомнить здесь, что наша рукописная орнаментация XVI в., особенно в заставках, состоящая в связи и в зависимости от старопечатных книг и в таком обилии у нас распространившаяся, составляет особенность собственно русского стиля в названном столетии, чем и отличается она от современных ей у прочих соплеменников наших, как это явствует из материалов, изданных г. Стасовым. Образцы этой русской орнаментации во множестве предлагает Бутовский.

Указывая таким образом на теснейшую связь и зависимость нашей орнаментации от южнославянской и византийской, я вовсе не думаю посягать на ее высокие национальные качества и только даю уразуметь, что часть не может быть понимаема без целого, к которому она принадлежит, и что каждый член, будучи отрублен от целого органического состава, теряет свой жизненный смысл.

* * *

При разборе подробностей я постоянно буду сравнивать южнославянские орнаменты с византийскими и русскими. В отношении к византийским южнославянские будут представлять более или менее удачную копию, переделку, искажение, а иногда и дополнение; в отношении к русским будут они служить, во-первых, оригиналами, и, во-вторых, тем целым соплеменным составом, которого наш орнамент составляет только часть.

Система, принятая г. Стасовым в размещении южнославянских материалов, соответствует хронологическому порядку в появлении каждого из них в письменности. Орнаменты начинаются в Болгарии с XI в. и в Сербии с XII в. и в обеих землях доходят до XVIII в. Затем следуют все другие, которые восходят не ранее XIV в. и продолжают свое существование не более века, много двух, за исключением молдаво-влахийского, материалы которого тянутся от XV до XVIII в. Из прочих герцеговинский оказался только в XIV в., черногорский – только