Загадка русского книжного орнамента - Федор Иванович Буслаев

драконов и трюков, хотя бы и переделанные когда-то из восточных оригиналов, были сподручнее для средневековых писцов и мастеров, воспитывавших свои воззрения на христианских памятниках греко-римской культуры.

Искажение и обезображивание в копировании и воспроизведении довольно правильных образцов древнехристианского и византийского искусства, еще носящих на себе следы античного изящества, послужило основою, на которой выработался ранний романский стиль в живописи и скульптуре. Такое же искажение византийского натурализма, воспроизведенного еще в стиле античном, способствовало происхождению и развитию тератологического орнамента письменного, который, по одинаковости условий своего образования, оказывается общим для разных народностей, а вместе с тем в каждой из них принимает местный, индивидуальный характер, подчинившись особенностям той или другой народности. Потому стиль славянский отличается от ирландского или лангобардского, и русский – от болгарского или сербского.

Таким образом, по теории исторического унаследования ранних образцов, славянский рукописный орнамент в своих ранних зачатках есть не что иное, как неумелое копирование изящных образцов византийских, подобно тому как в скорописи XVI или XVII в. от спешного производства искажались буквы раннего устава и полуустава или как в деревянной кукле или в расписном прянике переводились на топорный пошиб натуральность и изящество каких-то затерянных оригиналов.

Общее для всех славянских орнаментов – это византийская канва, но каждый из них на свой лад выводит по ней свои тератологические узоры, видоизменяя в них по-своему общий всем традиционный материал, согласно уменью мастера и разным условиям, при которых он производил свою работу.

В этом отношении очень важное различие в орнаментации представляют рукописи, писанные тщательно и с особенным старанием и писанные спешно и более небрежно; орнаменты роскошные, покрытые золотом по довольно изящно выведенным и раскрашенным фигурам, и орнаменты, грубо намалеванные и покрытые сплошь густым колоритом; наконец, орнаменты вовсе не раскрашенные, в одних очерках, и притом выведенные или чернилами, или киноварью.

Чем изящнее и тщательнее делан орнамент, особенно с золотом, как например, в Остромировом Евангелии 1056–1057 гг. или в Мстиславовом 1125–1132 гг., тем ближе он по стилю к византийским. Чем с большею поспешностью начертан, или чем аляповатее намалеван, тем более сглаживаются в нем следы византийского изящества, тем становится он грубее, но вместе с тем и энергичнее, оригинальнее и сподручнее для полнейшего выражения всей чудовищности и прихотливости тератологического стиля.

Вопрос о колорите рукописного орнамента русского и вообще славянского доселе остается еще открытым. Можно надеяться, что материалы, собранные г. Стасовым из разных восточных рукописей, укажут путь к его решению.

Надо полагать, что в каждом из славянских племен, уже в XI и XII столетиях, рукописный орнамент подвергся видоизменениям по различию в школах писцов. В русском орнаменте это уже давно явствовало; теперь по изданию г. Стасова оказывается до очевидности такое же различие по школам в Болгарии и Сербии.

* * *

Прежде чем перейду к подробностям, я должен сказать несколько слов об отношении русского орнамента к южнославянским.

Наш древнейший орнамент состоит в наследственном родстве с болгарским, о чем свидетельствуют русские рукописи XI в., переписанные с болгарских оригиналов, каковы Григорий Богослов в Императорской публичной библиотеке, Остромирово Евангелие, Изборник Святославов 1073 г.

Согласно болгарским образцам, тератологический элемент и у нас, в XI и XII вв., состоял в связи с византийским натурализмом, но в Болгарии развился в большом разнообразии оригинальных попыток к самостоятельному развитию, у нас же, как подражание и копия, выказывается с меньшею смелостью и в меньшей пропорции, будучи стесняем канвою византийского стиля, частью, может быть, и оттого, что до нас доходили от наших отдаленных соплеменников более ценные рукописи, роскошно изукрашенные, и потому с более тщательным соблюдением византийского изящества.

У нас слишком резко выступает с XIII в. перепутанный ремнями тератологический орнамент и в однообразии общих очертаний господствует целые два столетия, то есть в XIII и XIV вв. Главный эффект рассчитан в нем не столько на затейливость отдельных фигур животных и людей, сколько на хитросплетенные узлы и перевивки ремней, в которых они путаются и затягиваются.

Этому уже слишком осложненному явлению недостает столько же богатого предшествующего периода, когда сказанные фигуры, еще не спеленатые ремнями, могли сами по себе на просторе развивать свои оригинальные качества. Вот эта-то разработка отдельных, так сказать, характеристических физиономий в их сверхъестественной чудовищности и занимает несколько столетий в истории болгарского орнамента, от XI и до XIV в. включительно. См. у г. Стасова табл. I–VIII. Эти отдельные фигуры букв, с одной стороны, представляют грубую переделку и очевидное искажение изображений животных натуралистического стиля византийского, а с другой – бесконечный ряд смелых попыток, при технической неумелости, создать нечто новое и необычайное, согласно безотчетным привычкам, воспитанным местными условиями быта. В последнем отношении особенно должны быть важны открытия г. Стасова в области восточных орнаментов, предложив нам более точные свидетельства, что и восточным элементом в русском рукописном орнаменте мы преимущественно обязаны влиянию болгарской письменности.

Доселе между русскими рукописями мы имели не много таких, которые предлагали бы нам несомненный переход от отдельных тератологических фигур к сплетениям в наших орнаментах XIII и XIV вв. Из них наиболее видное место занимает Юрьевское Евангелие 1120–1128 гг., а также частью Евангелие Добрилово 1164 г., обе рукописи вместе с тем интересные и по очевидной примеси элемента византийского к тератологическому. Смотри у Бутовского табл. XIX–XXI, XXIII–XIV. Панданом, или дружкою, к этому нашему орнаменту может служить болгарский из Охридской Псалтыри 1186–1196 гг., в библиотеке Болонского университета; см. у г. Стасова табл. IV. Замечательно, что оба выведены только киноварью без всякой другой раскраски, и юрьевский и охридский.

52. Ящичек

слоновой кости (Великогерцогск. муз. в Брунсвике)

Для полнейшего перехода к нашей орнаментике XIII–XIV вв. недоставало нам в ранних русских рукописях заставки с двумя птицами или какими-либо чудовищами, сильно переплетенными в решетке из ремней или же из змеиных хвостов, спутанных извитиями и узлами, именно той самой заставки, которая во множестве вариантов господствует у нас в сказанных столетиях. См. у Бутовского в таблицах XXXIII, XXXVI (см. выше, рис. 34), XXXVII, XXXVIII (трижды), ХLІІ (см. выше, рис. 37), XLIII, XLIV (см. выше, рис. 39), XLV, XLVII и XLIX (дважды). В последней таблице – две таких заставки, одна под другою, из которых верхнюю приложил Виолле-ле-Дюк на табл. IX, при стр. 80, в своем сочинении L’art russe. Paris, 1877. Общая основа этого орнамента в его главных, характеристических очертаниях одинаково принадлежит и Востоку и Западу. Сличите, например, у Вествуда в названном выше издании, в самом конце книги, между тремя добавочными таблицами, на 2‐й и особенно на 3‐й (рис. 52) почти такой же орнамент раннего романского стиля, как и в указанной тотчас нашей