Повелитель Стихий. Том 3 - Сергей Полев

— И Шнырь. Шнырь!

Троица выстроилась у крыльца. Со стороны смотрелось занятно: строевой капрал и амбал в ватнике, а с краю пристроились полтора метра хитрости в тулупе не по размеру.

— С этого часа вы трое отвечаете за крепость. Обязанности у каждого свои. Корней, на тебе караулы, ворота, стены, дозоры. Стволы разберёшь поимённо: кто чего стоит и у кого руки в крови по самые уши. Оружейку перепиши с нуля: сколько карабинов, сколько к ним патронов, что заржавело и требует масла. Списки мне на стол.

— Есть, — Корней вытянулся так, что хрустнуло в спине.

— Фрол. На тебе хозяйство. Кормёжка, дрова, починка жилья, учёт ртов. С сегодняшнего дня горячее два раза в день. Всем, а не только тем, кто у цитадели прописался.

— Дык я ж, ваша милость, больше по воде… — Фрол растерянно оглянулся на слободку.

— Вода тоже хозяйство. Справишься. Начнёшь тонуть, приходи, разберёмся.

— Шнырь, — мужичок вздрогнул и заулыбался всеми жёлтыми зубами разом. — На тебе снабжение. Сегодня же берёшь тягач с санями, четверых людей Корнея и едешь в Кельдор. Список получишь отдельно, и вернёшься по нему до последнего гвоздя.

— Обижаете, ваша милость! Да я в Кельдоре каждую собаку…

— Вот и славно. Теперь главное.

Три кожаных мешочка я приготовил ещё с утра, пока крепость досыпала. Кого ими нагрузить, я тогда ещё гадал. Площадь подсказала сама. Первый лёг в ладонь Корнею.

— Пять кристаллов. Оружейка, тулупы караульным, замки на ворота, масло для ламп.

Второй мешочек принял Фрол.

— Еще пять. Харч, дрова, стекло, инструмент.

— Ваша милость… — Фрол держал мешочек на вытянутых ладонях, как ежа. — Тут же… это ж…

— Это бюджет, Фрол. Привыкай.

Третий мешочек, самый пузатый, повис перед носом Шныря.

— Десять. На закупки.

Площадь ахнула — за десять кристаллов в Кельдоре продавали пол дюжины снегоходов, а в Вардисе на такие деньги, судя по рожам, всю жизнь можно было прожить. Глаза у Шныря заблестели так, что я придержал мешочек за тесёмку.

— С тобой едут люди Корнея. И тетрадь. За каждую кроху отчитаешься, до осколочка. Утаишь хоть крошку, и писарь внесёт тебя во второй список. Сразу после Сивого.

— Да чтоб я! — Шнырь прижал обе ладони к груди. — Да ни в жисть, ваша милость! Могила!

— Смотри, накаркаешь.

Верил я ему через слово, и это ещё щедро. Ну и пусть. Если не попытается свалить, соблазнившись на такой куш, то проверку пройдет. Нет — из под земли достану.

— Всё, разошлись. Работы у всех до заката.

Крепость, двадцать лет пролежавшая мордой в сугробе, наконец зашевелилась.

Денег я не жалел — потенциал у рудника был огромный, и все вложения окупятся с головой. Надо лишь как можно быстрее поставить все на рельсы.

Перед тем, как отправить троицу, отвёл Шныря в сторонку и вручил бумажку. Связи в этом захолустье не было, так что приходилось искать способы.

— Задание особое. В Кельдоре найдёшь телефон и позвонишь вот по этому номеру. Спросишь Герту. Передашь слово в слово, что написано.

Шнырь развернул бумажку и зашевелил губами.

— «Босс велел: „Рысёнка“ на полную, старым составом. Добирайтесь до Кельдора, дальше на восход по старой просеке, вдоль столбов, до крепости Вардис. Работы здесь много, вы нужны», — шнырь почесал под шапкой. — А ежели эта Герта спросит, что ещё за босс?

— Не спросит.

— А ежели пошлёт куда подальше?

— Скажешь, что босс расстроится. Действует безотказно, сегодня утром сам видел.

— И то верно, — Шнырь опасливо покосился на сугроб у крыльца, после чего продолжил. — «Передать Эмилии: жив, здоров, задержится», — он понимающе расплылся. — Зазноба?

— Сестра. Перепутаешь хоть слово…

— Могила, ваша милость! — бумажка нырнула за пазуху и пропала с концами.

Ещё до полудня тягач Шныря с порожними санями ушёл за ворота — солярным рыком распугивая ворон со стен, — и с ним четверо караульных от Корнея при тетради. Двадцать ушедших убрались следом, на паре самых убитых снегоходов: технику получше Корней зажал наглухо, а топлива отмерил впритык до Кельдора. Ни каплей больше.

Сани на рудник, гружённые харчем и тулупами, выкатили сразу после сбора: обещание, данное в штольне, следовало держать.

Вернулись сани уже затемно, при факелах, с двумя десятками бывших рабов, и на эту разгрузку крепость смотрела молча. Серые лица, тряпьё поверх тряпья. У половины были обморожены руки.

Из двух десятков твёрдо на ногах держался один: кряжистый дед, борода веником, уже без сосулек. Глаза у него были злые и живые. Матвеич.

— Стало быть, не соврал, — он оглядел меня безо всякого почтения, как жердь в заборе. — И сани прислал, и надсмотрщиков прибрал. Ну. Что с шахтой решил?

— Все так же, работать будет. Только теперь за плату.

— Тогда пиши меня первым. — Матвеич сплюнул под ноги. — Я полжизни по норам, породу насквозь вижу. А тамошние порядки выучил быстрее, чем хотелось. Такое добро без пригляда оставлять грех.

— Староста штольни, — согласился я. — Оклад обсудим, когда отъешься.

— Я и не голодный, — буркнул он, но по глазам было видно: услышал. И слово «оклад» услышал, и то, что оно означало.

Утро встретило крепость непривычными звуками. У южных ворот стучали топоры: калитку ставили на место, и дед-привратник тыкал колотушкой в петли, руководя с таким видом, будто сам же эту калитку третьего дня и выбил.

У слободки дымил котёл с Фроловой кашей, а на водокачке ровно, по-хозяйски, постукивал движок насоса — Фрол наводил порядок и там.

Центурион к тому времени сдал пост человеку Корнея, стребовал с меня расчёт мясом и завалился дрыхнуть на архивную папку. Смена выдалась долгой.

Корней положил мне на стол первый список: сорок с лишним имен, против трети стояли крестики.

— Эти к делу годные, — пояснил он. — Остальных хоть сейчас в расход, только прикажите.

— Кровожадный ты человек, капрал.

— Двадцать лет копилось, ваша милость.

Крестики мы разобрали тут же, не отходя от стола.

— В расход никто не пойдёт, пока сам не напросится. Годных ставь в караулы и дозоры, по трое: один твой, двое новых. Остальным лопаты и носилки. Крыши в городе дырявые, а на рудник нужна гора брёвен. Кто работает, тот ест два раза в день.

— А кто не работает?

— Тому и котёл не положен. Остальное голод объяснит лучше меня.

— Не станут они, ваша милость, — Корней покачал головой. — Двадцать лет отвыкали.

— А ты напомни. У тебя, я смотрю, хорошо выходит.

К обеду выяснилось, что напоминать Корней умеет. У разобранного дома возле ворот махала лопатами дюжина вчерашних смутьянов, и приставленный к ним караульный откровенно скучал. Двое, правда, упёрлись: люди, мол, вольные, спину гнуть не нанимались. Вольных