Повелитель Стихий. Том 3 - Сергей Полев

Для меня — золото.

Ночь я просидел в кабинете над брусками. Работа знакомая. Нить воли прогрызает в чизе канальцы тоньше волоса, виток за витком, потом внутрь по капле заливается стихия, контур замыкается, в паз встаёт осколок.

Первый брусок лопнул на середине витка с сухим щелчком: брак есть брак, трещину в глубине глазом углядеть сложно. Второй дожил до замыкания без единой трещины, и я неожиданно поймал себя на том, что улыбаюсь. Работа приносила мне искреннее удовольствие.

Два бруска вышли размером с кирпич и такие же изящные. Контур простейший: воздушный щит, срабатывает от удара, гасит один мощный натиск и просит новый осколок. Чтобы обвесить такими всю стену, чиза уйдёт телега, так что пока обошёлся двумя самыми слабыми точками. Один брусок я вмуровал в калитку южных ворот, второй ушёл в свежую кладку пролома.

Третьей стала носимая пластинка на ремешке, щит от одного удара. У её замыкающего паза, по старой привычке, лёг завиток. Клеймо. Утром я вручил пластинку Корнею с коротким пояснением: сработает сама, потом заменить осколок. Несмотря на кустарщину, Корней от подобной вещи осоловел и до конца дня, по-моему, дышал через раз.

Следующие дни крепость гудела топорами и матюгами. Пролом в северной стене заложили камнем из развалин правого крыла, кладка встала плотно, камень к камню. На воротах сменили засовы, вдоль стен через каждые тридцать шагов встали бочки с огнём. Корней гонял свои удвоенные тройки до седьмого пота.

Спустя пару вечеров в кабинет протиснулся Фрол. Мялся он у порога так основательно, что доски скрипели.

— Говори уже.

— Ваша милость… Болтают тут. — Фрол вздохнул и решился: — Бабы у котла шепчут, будто место здешнее проклятое, а вы его… разбудили. Мол, при Багре твари смирно сидели, двадцать лет тихо было. А новый хозяин пришёл, и началось: люди пропадают, звери под стенами. Я им говорю: дуры, хозяин вам кашу дважды в день, а они своё. И ведь бойцы какие тоже уже слушают, переглядываются.

Хм… Интересно, это случилось само собой? Или же тут есть чей то умысел? Слишком уж складно и быстро всё завертелось.

— Хорошо, Фрол, спасибо за информацию. А позови-ка ко мне Шныря.

Спустя несколько минут проныра скользнул в кабинет, где я его тут же нагрузил новой задачей. И уже к вечеру у меня было имя человека, который об этих вещах говорил чаще других.

Хорек. Мелкий мужичок из ушедшей двадцатки, приполз обратно на второй день: передумал, мол, ваша милость, куда я по морозу, возьмите обратно. Тогда над ним поржали всем двором и поставили на общие работы. А оказалось вон что.

Дождался глубокой ночи. Хорёк квартировал в развалюхе у восточной стены, третьей от угловой башни. Нить воли прошла сквозь стену раньше меня: одно тёплое пятно на лежанке, мерное сонное дыхание.

И подозрительный свёрток под половицей у печки. Со стихией холода внутри.

В помещение я просочился тише собственной тени. Нить прижала спящего к лежанке, моя ладонь легла ему на рот, и глаза Хорька распахнулись в темноту.

— Тихо. Орать бесполезно, дёргаться тоже. Кивни, если понял.

Хорёк судорожно кивнул. Поддел половицу, вытащил свёрток и развернул тряпицу. В лунном свете из окошка блеснула пластина синего льда в бронзовой оправе, с осколком в лунке. Родная сестра той, что я забрал у Багра.

Коллекция росла.

— Сейчас я уберу руку, и мы поговорим. Но сначала вот что.

Вторая нить обвила ему сердце. После эларийского пленника у шахты приём грозил стать рутиной, и об этом стоило бы как-нибудь задуматься на досуге. Мужичок задышал часто-часто, по лицу покатился пот.

— Чувствуешь? Твоё сердце в моих руках, — показательно вытянул ладонь вперед. — Соврёшь, я узнаю. Рассказывай.

И Хорёк рассказал. В целом, ничего особо необычного я не узнал. Беглецов встретили эларии, выбрали «счастливчика» и поставили перед выбором. Либо остаться здесь в виде ледяной скульптуры, либо вернуться обратно в крепость, но уже с пластиной в кармане.

— Про наплыв тварей ничего не говорили?

— Н-нет, — Хорёк всхлипнул. — Я сам б-боюсь. Вашмилость, я же чего… я же жить просто…

Дальше можно было и своим умом. Картинка складывалась ладная, любо-дорого. В лоб меня брать на той стороне расхотелось: восьмерых у шахты им, видать, хватило. Значит, зашли с другого края. Слухи, твари… Месяц-другой, и Вардис пустеет сам, без единого эларийского копья. А по округе пойдёт сказка: Нижние земли чужаков перемололи, дело житейское. Кто там разберёт, отчего сгинул очередной удел.

Чисто работают, сволочи. Даже завидно. Решили напомнить людям, почему в Нижних землях надолго никто не задерживается. Ладно. Напомню в ответ.

— Живи, — я распустил нити. — Пока.

Хорёк переехал в кладовую напротив Багра. Всё же он честно изъявил желание уйти, а что его перехватили эларии — воля случая.

Ждать пришлось недолго.

Этой же ночью я дремал в кабинете, в одежде, с клинками на поясе. Сон шёл рваный, вполглаза.

За полночь одна из двух пластин в моём кармане, хорьковская, кольнула морозом сквозь подкладку. Ожила и позвала. Звала она впустую: хозяин пластины сидел под замком двумя этажами ниже.

Вот только предчувствие говорило о том, что это должен был быть не простой сеанс связи.

Сон слетел мгновенно. Центурион уже стоял на подоконнике, прижав уши, и утробно рычал в темень за окном. Через минуту с надвратной башни заколотили в подвешенный кусок рельса.

Интуиция не обманула.

Главную улицу я пролетел за полминуты, лестницу надвратной взял в три прыжка. Ночь стояла ясная, Буря светилась далеко на востоке, за грядой, и луна заливала равнину до самой просеки.

Равнина жила. Снег шёл волнами, широкими полосами. Полос было больше дюжины. Выше, над грядой, поднималась туча, полностью состоящая из птиц. А по гребню у просеки спускались в низину две кошачьи тени. Лениво, вразвалку, по-хозяйски. Каждая под стать докладу дозорного.

— Слободку в цитадель, баб и детей в подвалы! — Корней уже орал внизу, расставляя тройки. — Стволы на стены! Подносчики, патроны по участкам! Огонь без команды на своём участке! Шевелись, сонные!

Сорок с небольшим стволов рассыпались по стенам, следом потянулись слободские с ящиками патронов. У бочек с огнём заплясали тени, лязгнули затворы. Корней взбежал ко мне на надвратную и встал рядом. Дышал он тяжело, с присвистом.

— Сдюжим, ваша милость?

— Стены ваши, — я размял пальцы. — Остальное моё.

Первая волна дошла до подошвы стены и вскинулась из снега разом, по всей линии. Шипастые головы-буры выгрызали воздух, снег летел фонтанами. Нидусы. Десятки. Стволы ударили слитно, и подошва стены превратилась в мясорубку.