Тайны пушкинских раритетов. Предметный мир поэта - Лариса Андреевна Черкашина

правою рукою. При падении Пушкина пистолет его попал в снег, и потому Данзас подал ему другой. Приподнявшись несколько и опершись на левую руку, Пушкин выстрелил. Дантес упал. На вопрос Пушкина у Дантеса, куда он ранен, Дантес отвечал:

– Je crois que j'ai la balle dans la poitrine. (“Я думаю, что я ранен в грудь”. – фр.)

– Браво! – вскрикнул Пушкин и бросил пистолет в сторону».

Итак, раненый Пушкин опёрся на левую руку, прицелился и выстрелил. Увидев падающего Дантеса, отбросил свой пистолет.

Но именно тот, второй из дуэльной пары, из коего поэт успел сделать свой единственный выстрел, сослужил ему добрую службу. Пуля лишь царапнула руку его противника. Какое благо, что светлое имя Пушкина не омрачилось тяжестью великого греха!

Суд

В тот скорбный зимний день, в пятом часу пополудни, в лесу у Комендантской дачи прозвучали выстрелы – снег на Чёрной речке обагрился кровью…

То видит он: на талом снегеКак будто спящий на ночлеге,Недвижим юноша лежит,И слышит голос: что ж? убит.

Уже 29 января 1837 года император Николай I издал указ о привлечении к суду всех участников поединка, включая и секундантов: «Государь Император, по всеподданнейшему докладу… о дуэли, произошедшей 27 числа сего Генваря, между Поручиком… Бароном Де-Геккереном и Камер-юнкером Пушкиным, – Высочайше Повелеть соизволил: судить военным судом как их, так равно и всех прикосновенных к сему делу, с тем, что ежели между ими окажутся лица иностранные, то не делая им допросов, и не включая в сентенцию Суда, представить об них особую записку, с означением токмо меры их прикосновенности…»

Была учреждена особая военно-судная комиссия при лейб-гвардии Конном полку. Председатель её – полковник, флигель-адъютант Бреверн, в состав суда вошли ещё шестеро полковых офицеров, следствие же вёл аудитор Маслов.

Первое заседание комиссии, а оно велось тайно, без огласки, прошло третьего февраля. Запись из военно-судного дела: «Между секундантами положено было стреляться соперникам на пистолетах в расстоянии 20-ти шагов так, чтобы каждый имел право подойти к барьеру на 5-ть шагов и стрелять по сопернику, не ожидая очереди. После сего секунданты, зарядив по паре пистолетов, отдали по одному из них противникам, которые по сделанному знаку тотчас начали сходиться: первый выстрелил Геккерн и ранил Пушкина так, что сей упал, но, несмотря на сие, Пушкин, переменив пистолет, который засорился снегом, другим, в свою очередь тоже произвёл выстрел и ранил Геккерна, но не опасно. На сем поединок кончился, и как соперники, так и посредники их возвратились по домам…»

Каждая из сторон на суде представила свою версию конфликта, повлёкшего к поединку. Так поручик Жорж Дантес, он же барон де Геккерн, вкупе со своим секундантом виконтом д'Аршиаком, всячески старались очернить Пушкина, выставить его «виновником» вызова, а, следовательно, и смертельной дуэли. Лицейский друг поэта и его секундант инженер-подполковник Константин Данзас в пику им доказывал, что поединок спровоцировал сам Дантес вместе с его приёмным отцом, голландским посланником бароном Луи Геккерном. В ходе слушания не забыты были и анонимные пасквильные письма, адресованные поэту. И хоть авторство их так и не удалось установить судьям, но Пушкину-то известны были те сплетники и злопыхатели!

«Повинным в нарушении строжайшего запрета на дуэли и в причинении камер-юнкеру Пушкину смертельной раны» признан был поручик барон Дантес-Геккерн. Но и подполковника Данзаса суд признал виновным: «за произведённую первыми двумя между собой дуэль, а последний за нахождение при оной секундантом», или посредником, – так именовалось в деле.

На основании бывшего тогда в силе Воинского устава Петра I убийцу следовало приговорить к смертной казни через повешение – таковой приговор должны были вынести Дантесу. Однако ещё до окончания суда ему стало известно, что столь строгая кара не будет применена. Весть эта сильно повлияла на поведение подсудимого: оправившись от первого страха, он снова стал прежним Жоржем Дантесом – развязным и самоуверенным.

Да, в пушкинскую эпоху столь суровая кара уж не применялась. Приговор для Дантеса прозвучал так: «За вызов на дуэль и убийство на оной камер-юнкера Пушкина, лишив чинов и приобретённого им российского дворянского достоинства, разжаловать в рядовые с определением на службу по назначению Инспекторского департамента».

А что же «красавец Жорж», кто в славе своей уподобился Герострату и чьё имя оказалось навечно занесённым в чёрные скрижали истории, – что думал, чувствовал он тогда? Вряд ли когда-либо смог осознать, что свершил в России, какое горе принёс народу, какой урон нанёс культуре страны, так радушно принявшей его. «Публика ожесточена против Геккерна, – писал в Париж брату Николаю Александр Тургенев, – и опасаются, что выбьют у него окна». Вторил ему и граф Владимир Соллогуб: «Ни у одного русского рука на него (Пушкина) бы не поднялась; но французу русской славы жалеть было нечего».

Слышны и другие дружеские голоса.

Василий Жуковский: «Мысль, что его нет, ещё не может войти в порядок обыкновенных, ясных, ежедневных мыслей».

Николай Гоголь: «Как странно! Боже, как странно: Россия без Пушкина. Я приеду в Петербург, и Пушкина нет…»

Наказание для убийцы определено минимальное: как не российский подданный, Дантес высылался за пределы империи и лишался всего лишь своих «офицерских патентов».

Жорж Дантес-Геккерн вновь пересёк границу России (и уж не по собственной воле!) в мартовский день 1837-го. В дипломатических архивах сбереглось донесение французского посла де Баранта: «Неожиданная высылка служащего г. Дантеса, противника Пушкина. В открытой телеге, по снегу, он отвезён, как бродяга, за границу, его семья не была об этом предупреждена. Это вызвано раздражением императора».

Однако же в свете было немало и тех, кто сочувствовал «бедному Жоржу». Поговаривали, что с Дантесом обошлись крайне сурово, представляя его неким героем и мучеником. Но время – беспристрастный судья – рассудило иначе…

«“Il faut que j'arrange ma maison”. (“Мне надо привести в порядок мой дом”. – фр.), – сказал умирающий Пушкин. Через два дня его дом стал святыней для его Родины, и более полной, более лучезарной победы свет не видел.

Вся эпоха (не без скрипа, конечно) мало-помалу стала называться пушкинской. Все красавицы, фрейлины, хозяйки салонов, кавалерственные дамы, члены высочайшего двора, министры, аншефы и неаншефы постепенно начали именоваться пушкинскими современниками, а затем просто опочили в картотеках и именных указателях (с перевранными датами рождения и смерти) пушкинских изданий. Он победил и время, и пространство», – веровала Анна Ахматова.

Судьба была милостива к поэту: его выстрел – по Божьей милости! – не достиг цели. Пушкин умер не убийцей. Более того, просил не мстить за него Дантесу! Как это важно для всей его долгой и необычайно высокой посмертной судьбы. Ему было даровано три дня, чтобы проститься с женой и детьми, друзьями, исповедаться перед кончиной и уйти в мир иной христианином.

Россия до пушкинской дуэли и после неё. Две страны, две эпохи.