Тайны пушкинских раритетов. Предметный мир поэта - Лариса Андреевна Черкашина

1829-м, запечатлённое в мельчайших подробностях Пушкиным в его «Путешествии в Арзрум». Вот как объяснял своё участие в боевом походе графа Паскевича сам поэт: «Я прибыл туда в самый день перехода через Саган-лу, – и, раз я уже был там, мне показалось неудобным уклониться от участия в делах, которые должны были последовать; вот почему я проделал кампанию в качестве не то солдата, не то путешественника». Адресатом сей пушкинской эпистолы стал всесильный граф Александр Христофорович Бенкендорф.

Смелости и бесстрашия в бою Пушкину было не занимать. Поручик Михаил Пущин, младший брат лицейского друга поэта, сохранил память о ратных эпизодах: «…Мы поскакали его (Пушкина) искать и нашли отделившегося от фланкирующих драгунов и скачущего, с саблею наголо, против турок, на него летящих. Приближение наше… заставило турок в этом пункте удалиться, – и Пушкину не удалось попробовать своей сабли над турецкою башкой… Через несколько дней, в ночном своём разъезде, я наткнулся на всё войско сераскира, выступившее из Гассан-Кале нам навстречу. По сообщении известия об этом Пушкину в нём разыгралась африканская кровь, и он стал прыгать и бить в ладоши, говоря, что на этот раз он непременно схватится с турком; но схватиться опять ему не удалось, потому что он не мог из вежливости оставить Паскевича, который не хотел его отпускать от себя не только во время сражения, но на привалах, в лагере и вообще всегда…»

И хоть он был повеса пылкой,Но разлюбил он наконец.И брань, и саблю, и свинец.

В том бою с турками на высотах Саган-лу Пушкина очень уж хитро вывели (или выманили) из передовой казачьей цепи. И как раз в то самое мгновение, когда поэт, выхватив пику у одного из сражённых казаков, бросился наперерез турецким всадникам.

Есть и другие воспоминания, поведанные сосланным на Кавказ прапорщиком-декабристом Александром Гангебловым: «Паскевич очень любезно принял Пушкина и предложил ему палатку в своем штабе; но тот предпочёл не расставаться со своим старым другом Раевским – с ним и занимал он палатку в лагере его полка, от него не отставал и при битвах с неприятелем. Так было, между прочим, в большом Саган-лугском деле… Паскевич наблюдал за ходом сражения. Когда главная масса турок была опрокинута, и Раевский с кавалерией стал их преследовать, мы завидели скачущего к нам во весь опор всадника: это был Пушкин, в кургузом пиджаке и маленьком цилиндре на голове. Осадив лошадь в двух-трёх шагах от Паскевича, он снял свою шляпу, передал ему несколько слов Раевского и, получив ответ, опять понёсся к нему же, Раевскому. Во время пребывания в отряде Пушкин держал себя серьёзно, избегал новых встреч и сходился только с прежними своими знакомыми, при посторонних же всегда был молчалив и казался задумчивым».

Есть упоение в бою,И бездны мрачной на краю,И в разъяренном океане…

А вот и сам Пушкин лаконично повествует в своём «Путешествии в Арзрум» о том горячем деле. В те незабываемые дни поэту довелось участвовать в конной атаке… В лагере под Саган-лу, услышав о появлении турок, он поскакал к месту перестрелки. Подхватив казачью пику, бросился с нею на неприятеля… И стал свидетелем страшных следствий войны: видел он первого убитого, – обезглавленный труп казака, – и множество раненых, – от рядового до генерала Остен-Сакена. «Турки бежали; казаки стегали нагайками пушки, брошенные на дороге… Первые в преследовании были наши татарские полки, коих лошади отличаются быстротою и силою. Лошадь моя, закусив удила, от них не отставала…»

Тогда поэта вынес из пекла сражения резвый «дончак», конь казачьей донской породы. Ох как пригодились Пушкину далёкие уроки в Царском Селе, в гусарском манеже…

И о другом уроке, уроке гуманизма, преподанном самим поэтом: он остановил руку разъярённого казака с занесённой уж над головой пленного турка саблей, – негоже лишать жизни беззащитных врагов. Рассказ самого Александра Сергеевича: «Из лесу вышел турок, зажимая свою рану окровавленною тряпкою. Солдаты подошли к нему с намерением его приколоть, может быть из человеколюбия. Но это слишком меня возмутило. Я заступился за бедного турку и насилу привёл его, изнеможенного и истекающего кровию, к кучке его товарищей».

Мемориальный кабинет поэта. Слева – на стене турецкая сабля поэта

Приколоть пикой ли пленника, да к тому же раненого, иль зарубить его саблей, – вот что привело в негодование Пушкина! Легко представить поэта, тащившего на себе обессиленного турка и спасшего того от верной смерти. Жаль, что сей пушкинский подвиг милосердия почти забыт ныне…

В память же о боевом походе граф Иван Паскевич преподнёс поэту саблю из дамасской стали турецкого образца, с рукоятью и ножнами, изукрашенными накладным серебром с чеканкой. Бесценный для Пушкина дар: «Граф подарил мне на память турецкую саблю. Она хранится у меня памятником моего странствования во след блестящего героя по завоёванным пустыням Армении». Кабинет поэта в доме на Мойке украшал дорогой для него подарок – наградная турецкая сабля.

…Спустя годы после смерти Пушкина младший его сын Григорий увезёт памятную саблю с другими отцовскими раритетами в Михайловское. Там она и будет храниться в особом футляре с выгравированной на серебряной пластине надписью. Григорий Александрович озаботился, какой должна быть надпись на табличке, да и сама табличка, и долго советовался по сему поводу с мастером серебряных и золотых дел Овчинниковым. Именно этот именитый мастер предложил гравировку золотом заменить тёмно-синей эмалью. Так благодаря сыну поэта явилась серебряная памятная пластина: «Турецкая сабля, подаренная на память гр. Паскевичем Александру Сергеевичу Пушкину 19 июля 1829 г. в Арзруме». Замечу, на клинке самой сабли указан иной день: «Арзрумъ 18 iюля 1829».

Боевой раритет впервые представлен был публике в Петербурге в 1899 году, на пушкинской юбилейной выставке в конференц-зале Академии наук.

…После кончины Григория Александровича его вдова Варвара Алексеевна решилась передать часть фамильных раритетов в Петербург, присовокупив к бесценным дарам письмо на имя директора Императорского Александровского лицея господина Саломона: «Ваше Превосходительство Александр Петрович! После смерти моего мужа Григория Александровича Пушкина остались кресло и столик, принадлежавшие А.С. Пушкину. Посылаю Вам эти вещи с покорнейшей просьбой поместить их в Пушкинский музей, рядом с бильярдными шарами и саблей, переданными моим мужем в 1899 году».

Так что пушкинская боевая сабля подарена лицейскому музею сыном поэта в год столетия его отца! А до того хранилась в Михайловском, затем недолго в Маркучае, но, свершив свои «странствия» во времени и пространстве, вновь оказалась в Петербурге. И заняла, как встарь, прежнее почётное место – на стене рабочего кабинета в доме на набережной Мойки. Зримый памятник, полный ратных превратностей и опасных приключений кавказского похода поэта.

Как по-пушкински мудро поступил Григорий Александрович, подарив отцовские раритеты – саблю и бильярдные шары – музею в