Тайны пушкинских раритетов. Предметный мир поэта - Лариса Андреевна Черкашина

он самовольно взял их с письменного стола Пушкина в его осиротевшем кабинете в доме на Мойке. Именно Тарасенко-Отрешков, как член Опеки, учреждённой над детьми и имуществом погибшего поэта, распоряжался в опустевшей квартире, после того как вдова Наталия Николаевна с детьми покинула Петербург.

Скрепив гусиные перья нитями с плотной бумагой, «опекун» припечатал их сургучной печатью с собственным гербом. Снабдил и памятными надписями. Одна из них гласила: «Ето перо взято с письменного стола Александра Сергеевича Пушкина 25-го февраля 1837 г. Наркиз Атрешков».

И мысли в голове волнуются в отваге,И рифмы легкие навстречу им бегут,И пальцы просятся к перу, перо к бумаге,Минута – и стихи свободно потекут.

Это гусиное перо, с застывшей на нём капелькой чернил (и как тут не припомнить строк о сокровищах, что таятся на дне пушкинской чернильницы, а значит – и на кончике пера!), на долгие годы исчезло из поля зрения музейщиков. Известно лишь, что в 1925 году из Управления академических театров в Ленинграде реликвия перешла в Академию наук, из академических стен – в Пушкинский Дом, а затем – в последнюю квартиру поэта, уже мемориальную.

Второе самовольно взятое перо Отрешков также не забыл снабдить надписью: «Перо, взятое с письменного стола А.С. Пушкина 20 марта 1837 года». Преподнёс его «похититель перьев» знакомцу-литератору, оставив на обороте листа дарственную: «Его Высокоблагородию Ивану Тимофеевичу Калашникову».

Перо, взятое с письменного стола поэта Наркизом Отрешковым в 1837 г.

К слову, сам Александр Сергеевич знал писателя-сибиряка Калашникова, состоял с романистом в переписке и даже однажды был с ним на обеде у издателя и книготорговца Смирдина. В марте 1833-го сибиряк Калашников препроводил Пушкину «слабые труды свои»: роман «Дочь купца Жолобова», историческую повесть «Камчадалка». (Последняя сохранилась в пушкинской домашней библиотеке.) В ответ поэт передал Ивану Тимофеевичу лестный отзыв Крылова о его творениях, присоединившись к оному.

Смерть Пушкина для Ивана Калашникова, как и для всех русских людей, стала величайшим горем. И, бесспорно, он дорожил драгоценной реликвией. Минут годы, и второе перо вдруг «вспорхнёт» на юбилейной пушкинской выставке, что пройдёт в Академии наук в 1899-м. К тому времени самого владельца бесценного экспоната уж не было на белом свете… А в выставочном каталоге гусиное перо значилось как «собственность Ник. Ив. Кирьякова в Феодосии», с жёсткой владельческой припиской: «Продаётся».

Далее историческое перо обретает иного владельца – Николая Немезидина, артиста Иркутского театра. Тот в свою очередь в 1932 году завещал реликвию другу Павлу Васильеву, бывшему политическому узнику. Павел Владимирович, видимо, памятуя, как Пушкин сочувствовал друзьям-декабристам, сибирским каторжникам, передал поэтическое перо в Музей Общества политкаторжан, и уж оттуда, из московского музея каторги и ссылки, дорогой экспонат в 1935-м попадёт в Государственный литературный музей. А затем славное перо, словно само собой, «перелетит» в Пушкинский музей на Пречистенке.

Похититель перьев и рукописей

Но кто же он, сей «бескорыстный» даритель перьев, взятых самочинно со стола Пушкина?

Наркиз Иванович Тарасенко-Отрешков, почти ровесник поэта, выходец из Малороссии, дворянин. Выпускник Московского Благородного пансиона. Много где отметился службой: в Департаменте внешней торговли, в Коммерческом банке, в Министерстве внутренних дел. Не только суровая экономика привлекала деловитого малоросса (Отрешков возомнил себя первым русским экономистом!), порой – изящная словесность: его статьи являлись на страницах «Сына Отечества» и «Северной пчелы». Позднее издавал «Журнал общеполезных сведений, или Библиотека по части промышленности, сельского хозяйства и наук к ним относящихся».

Видимо, зная напористость и пробивную силу Отрешкова (или Атрешкова, а ещё, по слову поэта, Отрыжкова), Пушкин и предложил ему стать соиздателем новой газеты. Для чего и выдал в сентябре 1832-го доверенность: «Милостивый Государь, Наркиз Иванович! Получив от Правительства позволение на издание Политической и Литературной Газеты и имея ныне Ваше, Милостивый Государь согласие быть Редактором оной, – я доверяю и покорнейше прошу Вас принять на себя все нужные для того распоряжения…»

Совместное издание, по счастью, так и не состоялось: отпечатан лишь пробный номер газеты. По счастью, – потому как биограф поэта Павел Анненков считал Тарасенко-Отрешкова человеком, составившим «себе репутацию серьёзного учёного и литератора по салонам, гостиным и кабинетам влиятельных лиц, не имея никакого имени и авторитета ни в учёном, ни в литературном мире». И заключал: «Он прослыл агрономом, политико-экономом, финансовой способностью, не соприкасаясь с людьми науки и не выходя на арену публичности».

Другой современник ловкого малоросса иронизировал: «Есть личности, которые неизвестно, как и почему, делаются известными всему миру. К числу подобных личностей принадлежал и Отрешков. Спросить кого-нибудь в Петербурге: знает ли он Отрешкова – всё то же, что спросить: знает ли он, где Казанский собор?»

Знаком был с Тарасенко-Отрешковым и Лермонтов. В романе «Княгиня Лиговская» Михаил Юрьевич вывел его под именем Горшенко: «Он был со всеми знаком, служил где-то, ездил по поручениям, возвращаясь, получал чины, бывал всегда в среднем обществе и говорил про связи свои со знатью, волочился за богатыми невестами; подавал множество проектов, продавал разные акции, предлагал всем подписки на разные книги, знаком был со всеми литераторами и журналистами, приписывал себе многие безыменные статьи в журналах, издал брошюру, которую никто не читал, был, по его словам, завален кучею дел и целое утро проводил на Невском проспекте».

Не благодаря ли этой груде «талантов и способностей» и определён был «незаменимый» Наркиз Иванович в Опеку, учреждённую после смерти Пушкина над его детьми и имуществом?! Князь-остроумец Пётр Вяземский не преминул по сему поводу сочинить каламбур: Отрешков попал в Опеку, «как Отрепьев на русский престол»!

Именно при его участии, точнее, «надзоре», увидело свет и посмертное издание сочинений Пушкина, по словам Анненкова, «удивившее даже и тогдашнюю не очень взыскательную публику своей беспорядочностью».

Графиня Наталия Меренберг, младшая дочь поэта. Фотография. Конец 1860-х – начало 1870-х гг

Нет, не случайно и сам Александр Сергеевич с присущей ему прозорливостью назвал однажды Отрешкова человеком двуличным. Но очарованный поначалу деятельным характером знакомца, оказывал ему полное доверие: «В том же, что Вы по сему (издание совместной газеты. – Л.Ч.) учините я спорить и прекословить не буду». Умел, однако, Наркиз Иванович пустить пыль в глаза.

Много позже Пётр Плетнев в письме к Якову Гроту слегка зашифровал имя ловкого дельца: «Заходил ко мне двуличный О…ко (выражение покойного Пушкина) и со всем ласкательством пройдохи-малороссиянина разговаривал со мною о разных материях…»

Младшая дочь поэта Наталия Александровна, в замужестве графиня Меренберг, успела поведать о деяниях того, кто призван был помочь её осиротевшей семье: «Опекуном над нами назначили графа Григория Строганова, старика самолюбивого, который, однако, ни во что не входил, а предоставил всем распоряжаться Отрешкову, который действовал весьма недобросовестно. Издание сочинений отца вышло небрежное, значительную часть библиотеки он расхитил и продал… Мать мою не хотел слушать и не позволял