Тайны пушкинских раритетов. Предметный мир поэта - Лариса Андреевна Черкашина

сусальным золотом, по паре с каждой стороны, «сторожили» висячий мост. Правда, скульптор Павел Соколов сотворил вовсе не грифонов, а крылатых львов (геральдического символа евангелиста Марка, да и самой Венецианской республики), но существ тоже мифических, а значит, близких грифонам «родичей».

Петербургские сфинксы

Довелось друзьям с благословенных лицейских времён прогуливаться и по Египетскому мосту, переброшенному через Фонтанку, его открыли в том же 1826-м, чуть позднее, в сентябре. У въездов на цепной мост царственно возлегли чугунные сфинксы, отлитые по моделям даровитого Соколова, творца крылатых львов на Банковском мосту и бронзовой «Молочницы с разбитым кувшином» в Царскосельском парке, воспетой Пушкиным.

Но вот таинственных сфинксов, украсивших Университетскую набережную Петербурга в 1834 году, Дельвигу видеть не довелось…

Грустен гуляю: со мной доброго Дельвига нет…

Сфинксы предстали на пристани, против Академии художеств, в самый разгар египтомании, охватившей поначалу Европу, а затем и Россию. А началось всё с египетского похода Наполеона Бонапарта, будто давшего старт серьёзным археологическим раскопкам в древней стране.

Сотворённые из розового асуанского гранита сфинксы, что «прижились» в «граде Святого Петра», явлены были задолго до новой эры, – в царствование Аменхотепа III. И по сей день считаются одними из лучших и достоверных портретов всесильного фараона. Бесстрастно взирают они из тьмы веков своими миндалевидными глазами, храня на каменных лицах вечную загадочную полуулыбку. Головы сфинксов, в царских платках-клафтах (в Древнем Египте они, одни из символов власти фараона, именовались немесом), венчают двойные короны. А львиные тела с загнутыми хвостами полны мощи и изящества. И всюду – на груди сфинксов, меж их львиных лап – клинопись воздаёт честь и хвалу древнему правителю. Примерно такую: «Царь Верхнего и Нижнего Египта, Небмаатра, сын Ра, Аменхотеп, властитель Фив, возлюбленный Амоном-Ра».

Древнеегипетский сфинкс на набережной Петербурга. Фотография Л.А. Черкашиной. 2023 г.

Но, а в Северной Пальмире таинственных «гостей» снабдили более понятной петербуржцам, нежели иероглифы, надписью: «СФИНКСЪ / ИЗЪ ДРЕВНИХЪ ѲИВЪ ВЪ ЕГИПТѢ. / ПЕРЕВЕЗЕНЪ ВЪ ГРАДЪ СВЯТАГО ПЕТРА / ВЪ 1832 ГОДУ».

В Петербург гранитные сфинксы попали благодаря знакомцу поэта Андрею Муравьёву, свершавшему путешествие по святым местам. Именно он в 1830 году, будучи в Александрии, увидел те фантастические каменные изваяния. Его эстетическое потрясение оказалось весьма действенным: Андрей Николаевич не замедлил написать русскому послу в Константинополе, поскольку Египет в то время был частью Османской империи, о необходимости иметь в России те подлинные чудеса света. Послание Муравьёва, с его зарисовками египетских сфинксов, двинулось по инстанциям и наконец достигло самого Николая I, император же в свою очередь направил письмо в Академию художеств. Президент Академии художеств Алексей Николаевич Оленин, захваченный веяниями египтологии, на августейший вопрос, – следует ли приобрести те древние изваяния? – ответил положительно. Итак, судьба сфинксов из Александрии была решена: погруженные с величайшей осторожностью на российский корабль, они достигли невских берегов в мае 1832-го. Поскольку пристань на Университетской набережной ещё строилась, лишь через два года древние стражи царственно «возлегли» на свои места. И тотчас полюбились петербуржцам.

«Невыездной» Пушкин, ни разу не пересекший границ Российской империи, в грёзах легко переносился на прародину египетских чудищ: «Тёмная, знойная ночь объемлет африканское небо; Александрия заснула; её стоны утихли, дома померкли. <..> Порфирная колоннада, открытая с юга и севера, ожидает дуновения Эвра; но воздух недвижим – огненные языки светильников горят недвижно; дым курильниц возносится прямо недвижною струею; море, как зеркало, лежит недвижно у розовых ступеней полукруглого крыльца. Сторожевые сфинксы в нём отразили свои золочёные когти и гранитные хвосты… только звуки кифары и флейты потрясают огни, воздух и море».

А ведь бывая в Академии художеств и проходя мимо тех дивных мифических существ, Пушкин не мог не вспоминать рано ушедшего друга. И обращённую к нему свою поэтическую «Загадку».

«Мой Дельвиг милый»

Итак, в 1829 году Александр Пушкин дарит барону Дельвигу бронзового грифона по случаю выхода в свет его стихотворного сборника. Вкупе со своим посвящением. Поистине грифон, как создание мифическое, обрёл и свою «биографию», полную тайн и мистификаций.

Бронзовый пресс-грифон недолго украшал письменный стол барона Дельвига, в январе 1831-го его владельца не стало. Горю Александра Пушкина, казалось, не было предела: «Грустно, тоска. Вот первая смерть, мною оплаканная… никто на свете не был мне ближе Дельвига. Изо всех связей детства он один оставался на виду – около него собиралась наша бедная кучка. Без него мы точно осиротели». Откровения адресованы Петру Плетнёву.

А эти строки – приятельнице Елизавете Хитрово: «Смерть Дельвига нагоняет на меня тоску. Помимо прекрасного таланта, то была отлично устроенная голова и душа незаурядного закала. Он был лучшим из нас. Наши ряды начинают редеть».

Та же глубинная меланхолия и в стихах:И мнится, очередь за мной,Зовет меня мой Дельвиг милый,Товарищ юности живой,Товарищ юности унылой,Товарищ песен молодых,Пиров и чистых помышлений,Туда, в толпу теней родныхНавек от нас утекший гений.

Но и сам Дельвиг, «утекший гений», много ранее будто незримо попрощался с другом, да и со всеми однокашниками. Вот его песня, что в 1817 году, обнявшись, не без грусти распевали выпускники Царскосельского лицея:

Простимся, братья! Руку в руку!Обнимемся в последний раз!Судьба на вечную разлуку,Быть может, здесь сроднила нас!

«Идиллии Дельвига, – восторгался Пушкин, – удивительны. Какую должно иметь силу воображения, дабы из России так переселиться в Грецию, из 19 столетия в золотой век, и необыкновенное чутьё изящного, дабы так угадать греческую поэзию сквозь латинские подражания или немецкие переводы, эту роскошь, эту негу греческую, эту прелесть более отрицательную, чем положительную, не допускающую ничего запутанного, тёмного или глубокого, лишнего, неестественного в описаниях, напряжённого в чувствах…»

После ранней кончины Антона Дельвига бронзовый грифон, пушкинский подарок, перешёл к его вдове.

Баронесса Софья Дельвиг.

Художник К. Шлезигер. 1827 г.

Баронесса Софья Дельвиг, дочь камергера и сенатора Михаила Салтыкова. От маменьки Елизаветы Францевны, швейцарки французского происхождения, Софья унаследовала не только обаяние, милые черты, но и страстность натуры, соединённую с истинно женским легкомыслием. С ранних лет, будучи воспитанницей женского пансиона, зачитывалась «несравненным Пушкиным», знала наизусть многие его стихи, – да так, что поклонение Софьи своему кумиру дало повод её учителю Петру Плетнёву в шутку величать ученицу «Александрой Сергеевной». В письме к подруге юная Софья признавалась в своей любви к поэту, правда, лишь платонической: «Невозможно иметь больше ума, чем у Пушкина, – я с ума схожу от этого».

С ума умненькая Софья не сошла, а благополучно вышла замуж за Антона Дельвига, товарища Пушкина. Случилось то счастливое событие в октябре 1825-го. Первое впечатление о женихе-бароне молодая невеста поведала подруге: «Дельвиг – очаровательный молодой человек, очень скромный, но не отличающийся красотой мальчик; что мне нравится, – это то, что он носит очки». Но и Антон Антонович оценил ум и обаяние барышни Салтыковой, знание ею отечественной словесности и вскоре предложил