Тайны пушкинских раритетов. Предметный мир поэта - Лариса Андреевна Черкашина

«Лесная фиалка»:В тени кустов, вдали от светаФиалка бледная росла,И никакого ей приветаСудьба в удел не принесла…

Будто Елизавета Дельвиг вступила в поэтический диалог с никогда не виденным ею родным человеком, – та же неизбывная печаль и меланхолия, что и в отцовских стихах:

Здесь фиалка на лугахС зеленью пестреет,В свежих Флоры волосахНа венке краснеет.Юноша, весна пройдёт,И фиалка опадёт…

Елизавете Антоновне довелось пережить сестёр Александру и Анастасию, став единственной хозяйкой усадьбы Мары. И – хранительницей бронзового грифона, дорогой её сердцу фамильной реликвии.

«Летающий» грифон

Счёт дням Елизаветы Дельвиг прервался на исходе августа 1913-го. И владелицей родового имения станет её племянница Анастасия Баратынская, сменившая в замужестве девичью фамилию на Баранову. Незадолго до своего отъезда в Париж, где жила её дочь (шёл год 1932-й), Анастасия Михайловна вступила в деятельную переписку с Владимиром Бонч-Бруевичем, инициатором создания Литературного музея и первым его директором. В итоге непростых переговоров бронзовый пресс-грифон был приобретён новым московским музеем. И в памятном 1937-м предстал в виде экспоната Всесоюзной Пушкинской выставки, что прошла в стенах Государственного исторического музея, в самом сердце Москвы.

В следующем, 1938-м вышло постановление Совета Народных Комиссаров СССР: выставку преобразовать в Государственный музей А.С. Пушкина. Музей стал затем именоваться Всесоюзным, позднее – Всероссийским. Вместе с драгоценными реликвиями в город на Неве «улетел» и бронзовый грифон.

Ему предстояло ещё одно небольшое путешествие – в город Пушкин, вернее, в Царское Село, где некогда так беспечны и счастливы были друзья-лицеисты: «Сверчок», он же «Француз», он же – Александр Пушкин; и «Султан», он же «Тосенька», он же – Антон Дельвиг. Грифон вполне вольготно «устроился» на рабочем столе в кабинете бывшего дарителя. На Царскосельской даче поэта, помнившей безоблачные дни его жизни с молодой красавицей-женой. Но приключения бронзового грифона на сем не закончились.

Царскосельская дача Пушкиных. Фотография Л.А. Черкашиной. 2002 г.

Летом 2002 года наша съёмочная группа снимала фильм о жизни Наталии Гончаровой-Пушкиной для телеканала «Культура». И, конечно же, нельзя было не поведать зрителям о блаженных днях супружества, что пролетели в Царском Селе, на снятой здесь Пушкиным даче. В её стенах Александр Сергеевич много работал: здесь явилась на свет «Сказка о царе Салтане», окончен роман «Евгений Онегин», начата повесть «Рославлев», готовились к печати «Повести Белкина». А юная Натали помогала мужу в его работе, своим аккуратным летящим почерком набело переписывая черновые рукописи. Тихие, счастливые дни. Да и сам поэт признавался в письме к Нащокину: «Мы здесь живём тихо и весело, будто в глуши деревенской; насилу до нас и вести доходят…»

В дачной гостиной, выдержанной в голубых тонах, частыми гостями бывали Василий Жуковский и Николай Гоголь. Святая святых – пушкинский кабинет, просторный и светлый, поместился на втором этаже, в мезонине.

Кабинет на втором этаже царскосельской дачи. На письменном столе поэта «возлегает» бронзовый грифон

Дача та, деревянная, в два этажа, с закруглённым мезонином на углу, принадлежала тогда госпоже Анне Китаевой, вдове придворного камердинера. А в наши дни дача Китаевой получила статус мемориальной. В её стенах и приключилась невероятная по дерзости история, о коей поведала сотрудница Царскосельской дачи-музея.

Так вот в один из тех летних дней, незадолго до нашего приезда, по стечению ряда печальных обстоятельств на даче отключили сигнализацию. Отключили на ночь. И надо же было случиться, что именно той ночью некоему молодому и явно нетрезвому человеку вздумалось забраться по водосточной трубе на второй этаж, разбить окно застеклённой веранды и влезть в пушкинский кабинет. Разбросав и измяв рукописи, по счастью лишь муляжи, нежданный «посетитель» схватил со стола бронзовую фигурку грифона, засунул её в карман и спустился по лестнице к выходу. Однако владеть дорогой реликвией (молодой человек даже не подозревал об её ценности!) долго ему не пришлось. Похититель бронзового грифона (не иначе как сам грифон мистическим, свойственным его природе образом поборол-таки силы зла!) был пойман, а украденный им подарок поэта – бронзовый грифон – водворён на прежнее место. На пушкинский стол.

И уже навсегда.

Шляпы, жилеты и архалуки

«Снимаю шляпу!»

«Также, встретив знакомого, за три шага должен шляпу приятным образом снять, а, не мимо прошедши и назад оглядываясь, приветствовать его. Ибо вежливым быть на словах, а шляпу держать в руках не избыточно, а похвалы достойно».

Из Указа Петра I

Шляпа камер-юнкера

Ещё об одном «подвиге» опекуна Тарасенко-Отрешкова: после отпевания Пушкина в храме Спаса Нерукотворного, что при Конюшенном ведомстве, и куда спешили петербуржцы отдать дань памяти своему любимцу, он выманил у Никиты Козлова (уж, неведомо, какими судьбами, верно, посулив нечто сломленному горем верному дядьке поэта!) камер-юнкерскую шляпу его питомца.

Загадочная история связана с камер-юнкерской шляпой Пушкина и, надо полагать, столь же «любимой» им, как и ненавистный мундир. В канун нового, 1834 года Пушкин произведён в камер-юнкеры, что вызвало бурю гнева поэта. Да столь невиданной силы, что, по свидетельству друзей поэта, его чуть ли не отливали водой!

Но что же за звание, столь раздражившее Пушкина? Камер-юнкер, от немецкого Kammerjunker, что дословно значило «комнатный молодой дворянин» – придворное звание, рангом ниже камергера. При дворе Пушкин действительно оказался самым «возрастным» из камер-юнкеров, ведь поэту минуло тридцать четыре, возраст зрелого мужа, а никак не «комнатного молодого дворянина». Оттого и негодование поэта. «Третьего дня я пожалован в камер-юнкеры (что довольно неприлично моим летам). Но Двору хотелось, чтобы Н.Н. (Наталия Николаевна) танцевала в Аничкове. Так я же сделаюсь русским Dangeau», – записал Пушкин в дневник первого января 1834-го.

Саркастическое обещание стать «русским Dangeau» – тайная угроза обратиться мемуаристом, дабы сберечь для потомков скандальную хронику царского двора. Подобно маркизу де Данжо (marquis de Dangeau), кавалеру особых поручений при Людовике XIV, облечённому его доверием, что исправно заносил в дневник не только королевские празднества и церемонии, но и скандалы версальского двора. Не исключая пикантные подробности интимной жизни короля Франции.

Сколь же ещё было у Пушкина, «возведённого» в камер-юнкеры, самоиронии и желчи!

Должность камер-юнкера существовала во многих европейских государствах. В Российской империи различались: чин камер-юнкера (жаловали им молодых дворян с 1711 года, ещё при Петре I, по 1809-й) и придворное звание камер-юнкера, кое присваивалось, начиная с того же 1809-го. Однако при Павле I в чин сей никто произведён не был, – «романтик на троне» попросту исключил камер-юнкеров из придворного штата.

Августейший его сын Александр I в первый же год царствования своим монаршим указом вернул в придворный штат двенадцать камер-юнкеров, правда, не определив им жалованья. Но вскоре, в 1809-м, отменил присвоение этого чина. Так и повелось с тех пор: пожалование в камер-юнкеры означало лишь присвоение почётного звания или «придворного отличия». Его носитель имел право являться ко двору, но не нёс служебных придворных обязанностей.

Ранее, указом Николая I от марта